Давно замечено на десятке европейских наконечников копий начала нашей эры какое-то сходство рунических надписей, сопровождаемое типовым сходством орнаментирующих знаков. Из сравнительно недавних наблюдений С.А. Яценко и Г. Добжаньски:  «На сегодня известна небольшая серия из 13 парадных инкрустированных наконечников копий пшеворской и других германских культур c сарматскими клановыми и фамильными знаками (алано-осетинск. gakk), найденных на территории Польши, в меньшей степени - Германии и Западной Украины. Они отражают второй период контактов германцев с сармато-аланами, датируемый 2-й пол. 2 - началом 3 вв. н.э.» (Парадные германские копья 2-3 вв. н.э. с сарматскими знаками // Евразия в скифо-сарматское время. M., 2012, с. 494 –  https://www.academia.edu/10987877/). Для наглядности см. карту подразумеваемых находок на с. 495.

У них же см. и сводку небуквенных знаков на с. 506.

Яценко в поисках смысла этих знаков отыскал множество прецедентов в доныне сохранившихся традиционных местных знаках: «Ответ дает нам этнология народов Северного Кавказа, где, как удалось выяснить, сохранились преимущественно древние сарматские традиции использования этих знаков». Но конкретное значение (тем более мотивация) каждой такой пронумерованной «кланово-фамильной» «тамги», а также «лунного» или «солярного» знака не расшифровано. Хотя в общем, по прецедентам, считается ясным. С.В. Воронятов и Д.А. Мачинский (с поправками, что это знаки не исключительно сарматские и что карта распространения подобных знаков на разных предметах была бы гораздо обширнее): «Функция сарматских тамг на германских копьях вторила функции германских знаков и рунических надписей — наделять оружие сверхъестественными свойствами, вкладывать сакральную силу». «Совстречаемость тех и других наталкивает на мысль об их едином семантическом контексте, что подтверждается прочтением старшерунических надписей. В отличие от трех копий из Вимозе и Иллерупа (Дания), на которых начертано одно и то же имя, предположительно оружейного мастера — wagnijo (Stoklund, 1987, p. 283, 284; Мельникова, 2001, с. 93), на других наконечниках надписи, которые интерпретируются как название копья: tilarids (Сушично, Волынь), варианты перевода — «идущий к цели», «[отважный] смелый ездок», «нападающий», «наезжающий» (Тиханова, 1977, с. 138), развернутая трактовка перевода — «ездок, наездник к некой цели или целям, каковой может быть только противник, враг» (Мельникова, 2001, с. 91); ranja (Мюнхенберг-Дамсдорф, Германия) — «отправленный в путь»; raunijaR (Эвре-Стабю, Норвегия) — «испытатель»; sioag (Мос, о. Готланд) — «лающий». И копье из Розвадува (Польша), где надпись (k)rlus предположительно переводится, как «я эрул», т. е. мастер рун (Мельникова, 2001, с. 92, табл. 6)» (О времени, обстоятельствах и смысле появления сарматских тамг на германских копьях. Germania—Sarmatia II. 2010, с. 63, 66 –  http://www.archaeology.ru/Download/Voroniatov/Voroniatov-Machinski.pdf).

Е.А. Мельникова, обстоятельно коснувшись истории обсуждения небуквенных и рунных знаков, и вовсе свела почти все сходные случаи в таблицу (Скандинавские рунические надписи: Новые находки и интерпретации. М., 2001, с. 92 – https://www.studmed.ru/view/melnikova-ea-skandinavskie-runicheskie-nadpisi_5a6db7936a3.html).

 

Тут не отмечено ковельское Сушично (т.к. весь параграф – об этом наконечнике с толкованием, по Дювелю: "«Ездок, наездник к некоей цели или целям, каковой может быть только противник, враг». Движение брошенного копья при этом метафорически осмысляется как «езда»", с. 91). Если же характеризовать в целом, то видно, что все наконечники орнаментированы, хоть и по-разному. В крайних северо-западных (норвежских, датских) преобладает более простой геометрический орнамент (сеть ёлочек, явно имитирующая насечки, ретушь древней обработки ещё каменных материалов), а в континентальных больше завитушек (хотя ёлочки тоже присутствуют в сочетаниях завитушек или де факто, как на наконечниках из Сушично или Задовице, или на втулках, как реликты узлов, обвязок черешка). Нет сомнений, что всё это не исключительно тамги или сакральные символы, не только сарматские знаки и не в зоне какой-то одной культуры, отчего и смысл и генезис разных знаков может быть более разнообразным (остаточные техники, технологические традиции, украшения). Например, Воронятов и Мачинский указывали самые разные параллели, в том числе римские (с. 62-65). Опираться только на современные прецеденты неуместно хотя бы потому, что любой такой «прецедент» является на самом деле спутанным отражением и уж точно переосмысленным реликтом какого-то древнего знака. Современное пользование и осознание ошибочно распространять на древность линейно. Можно лишь установить искажение древнего, для чего прежде следует установить смысл древнего. Необходим функционально-композиционный анализ всех знаков на каждом ископаемом предмете, а потом и сравнительное обобщение линий и значений, доведение их до общих черт и смыслов.

В качестве предварения подсказать что-то могут надписи на наконечниках, если они в самом деле составляют один композиционный план на каждом в отдельности и как-то коррелируют с небуквенными знаками.

Но чтобы установить возможные корреляции, нужно сначала прочесть надписи. Это не так просто, как принято.

Как я уже не раз объяснял, наудачу невозможно точно прочитать, т.е. дешифровать одиночное слово, т.к. оно вырвано из текстового, языкового и предметно-ситуационного контекста: заранее не известен язык надписи, местное ситуативное значение знаков, употребляемый лексико-семантический строй, система смыслов и ценностей, мировоззрение и коннотации носителей языка и предметов. Хотя в случае наконечников предметный контекст сохраняется в общем (люди пользовались колющим оружием, имеющим какую-то заметную социальную и эстетическую ценность), это не позволяет однозначно установить хронотоп событий, момент, ситуацию, значимости, коннотации пользования. Ещё В. Бехайм сообщал, что копьё «со времен античности в своей форме и тактическом применении не изменялось вплоть до XII века» (Энциклопедия оружия. СПб., 1995, с. 227 – http://annales.info/evrope/behaym/behaym10.htm). Разброс датировок может исчисляться столетиями, отчего неопределённа и этническая, культурная, языковая привязка.

Обычно эту разнообразную неопределённость преодолевают чтением по научной установке – геологической, технологической, археологической, дендрологической и т.п. (которые в данных случаях тоже не точны, вариативны, см., например, Мельникову на с. 94-95). Поэтому ныне прямо или косвенно доминирует палеографическая установка – датировка, значимость кода, язык устанавливаются по набору и конфигурации рун, встречающихся в надписях и заранее считающихся германскими. А отсюда и идентификация копий как германских, что подкрепляется толкованиями возможных германских ареалов и миграций в историографических источниках.

Однако даже по таблице Мельниковой видно, что некоторые германские чтения сомнительны, вариативны, предположительны. Наиболее наглядно то, как непроизносимую транслитерацию (k)rlus с розвадувской надписи превратили в удобочитаемое «германское» (i)k(e)ruls, «я эрул». Очевидно, что «германская» фраза не написана по факту, а её домыслили, дописали по ранее установленным толкованиям-мнениям, т.е. по внешней, навязанной факту историографической установке. Попросту говоря, факт подгоняют под преобладающее консенсусное знание.

Ошибку подобных действий мнимо поддерживает, но реально усугубляет то, что древние памятники и надписи, как правило, плохо сохранились, а поэтому знаки на них могут быть восприняты вкривь и вкось, отчего их можно и прямо переписать, переправить на похожие.

Например, стоит взглянуть на прорись (фотографии розвадувского наконечника я не нашёл), как легко увидеть правку А в ᚢ, делаемую самыми авторитетными рунологами.

Написано точно ᚲᚱᛚA𐌔, что легко воспринять не по германской, а по этрусско-латинской норме crlas. Это ничего не говорит о произношении, хотя даже первая сомнительно видимая руна допускает звучание k / g (дж, ц, кс, ш). Тем более пока не важно, что значит словоряд. Важно, что даже по конфигурациям букв (как сигнализаторам кода письма) германская установка неуместна, ошибочна. А значит надпись может быть не германской.

На самом деле нужно не подгонять к своему знанию, а только выработать подходящую установку чтения на основе наблюдения всех предметных данных. Для начала – хотя бы наблюдать оригиналы, а не транслитерации. Но в целом нужно проанализировать очертания знаков в их соотношении с существовавшими и возможными знаковыми системами, положение надписи на предмете, распознать функцию предмета, а в связи с ней и функцию надписи, тем самым – установить жанр сообщения, заранее, до конкретного чтения выясняя границы ожидаемого содержания.

Если смотреть оригиналы, прориси, а тем более фотографии, то общепринятая, но неаутентичная передача текстов выявляется практически везде.

 

Я уже касался трёх надписей (Из углов историографии – https://inform-ag.ru/publications/367/). Но тогда задачей было просто чтение по принятым верхам (без перепроверки источников), обнаружение всех возможных коннотаций, и демонстрация очевидной реальности, почему-то совсем не воспринимаемой ни академической наукой, ни любителями. Сейчас, не повторяя тех деталей, рассмотрю всё в едином контексте, уточняя чтения.

Сначала общедоступные фото и прориси оригиналов.

Иллеруп 2.

 

Надпись вырезана. Чтение справа налево. ᛄᚨᚷᚾᛁᛃᛟ. Первый и второй знак нетипичны. Овальный ᛄ похож на греч. ϕ, ᚨ выглядит полноветвистой младшей руной  ᚯ (ᚬ) или ᚰ, т.е. О с призвуком (возможно носовым).

Иллеруп 1.

 

Выбитая (штемпелем по раскалённому перу) копия с Иллеруп 2, с небольшими отклонениями, подтверждающая особенности первых рун (что не вполне отражено на прориси). Бытует смешение данных о двух этих наконечниках (см. https://arcnames.w.uib.no/2020/01/23/an-anonymous-past/ и https://safereactor.cc/post/3956151).

Вимозе.

Надпись вырезана. Чтение справа налево. В силу плохой сохранности первый знак позволяет разночтения: ᛘ-м, ᛉ-r (z), ᛄ-ŋ, а последний знак можно читать как I или младшерунный S или посчитать остатком рамки (из-за очевидного сходства трёх надписей его не принимают в расчёт): ?ᚨᚷᚾᛁᛃᛟᛌ. Ныне закрепилось чтение первого знака как зеркально удвоенной ᚹ-w, что недалеко от воспроизведения греческой буквы фи: wagnijo. А.В. Козленко: «Клеймо имеет форму рунической надписи из семи (жирный мой – Ю.Р.) знаков и читается как Wagnijo tawide («Вагнийо [меня] сделал»). Оно является «подписью» изготовившего оружие мастера. То же клеймо встречается на ещё одном наконечнике копья из клада в Вимозе, что свидетельствует о широком распространении производимой таким образом продукции» (Скандинавские клады: вожди и воины – https://warspot.ru/11688-skandinavskie-klady-vozhdi-i-voiny). Очевидна путаница слов, мыслей, технологий, отчего и приблизительность в связи наконечников и реальности.

Если соотнести все три надписи, то по особенностям изображения рун (прежде всего первой и второй) можно понять, что Иллеруп 1 копировался с учётом сразу двух надписей – как добросовестное усреднение, без ясного знания нормативного вида знака и тем более без понимания мотивационных значений. Это дополнительно сообщает, что повреждение первой руны с Вимозе уже не замечалось, а принималось как нормальный факт без интерпретации. Вероятнее гораздо большая древность этого наконечника и надписи, чем И-1, возможно, и чем И-2 (если есть своеобразие и во второй руне, чего не узнать по плохому фото). Так или иначе надпись могла переноситься с копья на копьё из самой глубокой древности, как-то переосмысляясь и видоизменяясь, но в основе всё равно сохраняя древний строй и смысл. Датировка предмета, носителя надписи может существенным образом отличаться от датировки изначального сообщения. Тем не менее, если правильно увидеть предмет, а тем более точно прочесть сообщение, по видоизменению и переосмыслению деталей, можно относительно датировать момент последнего написания.

Эвре-Стабю.

Если восстановить по доверию (черт последнего знака фактически не видно), написано ᚱᚨᚢᚾᛁᛃᚨ[ᛉ], raunijaR. По ощутимым контурам трапециевидной рамки вполне может быть, что в начале была ещё одна руна.

Сушично.

По направлению ветвей стандартное руническое чтение справа Tᛁᛚᚨᚱᛁ⌷𐌔. Тем не менее в нём преобладают нестандартные знаки. Греко-римско-кирилловская Т [т / д / ц], квадратная (континентальная или глаголическая) О [во / о / Ω ], греческий дифтонг ОI [и / ой / ы]. Нетипичные знаки намекают на славяно-греческий код чтения. Скорее tilariоs, чем tilarids, как принято. И это даже внешне напоминает греч. τελέαρχος-телеарх, глава, полицейский администратор. И, как минимум, через греческое τέλειος (завершенный, целевой) навязывает принятые толкования «ездока, стремящегося к цели». Но симметричный облик почти всех знаков и зеркальность того же дифтонга  допускает и обратное направление чтения , soiralit.

Мос.

Прорись кажется довольно условной. Контуры листовидного острия слишком сглажены. Это может говорить либо о плохой сохранности, либо о неразвитой технологии изготовления (скорее местного). Из-за нестандартных второго и последнего знака допускаются два направления чтения ᚷᛐᛟI⧘, обычно: gaois-лающий и sioag (странно, что второй вариант не переводят, ведь так похоже на германское «победа»: нем. Sieg, норв. seier, шв. seger). Но последний знак одновременно, кроме руны, похож на италийский S-Z-Sh или небрежный латинский S. Тогда и второй никак не А, не I (giоiz) и не Т (непроизносимое gtоiz), а этрусскоподобный L. Впрочем, и строчный латинский l может выглядеть так же. Не хватает технических деталей находки, наконечника, чтобы решить однозначно. Знаки либо совсем ранние, либо поздние, переходные в латиницу (хотя далекарлийская смесь рун и латиницы, видимо, была ещё невозможной). В последнем случае и ᛟ не старшая руна, а что-то омего- (О > 𐍉 > Ω > ω), w- или оукоподобное. Транслитерация glоiz или, по кириллице точнее, г(к)лоуищ.

Дамсдорф.

 

Чтение справа налево. Нестандартный латино-греческо-кирилловский (омегоподобный Ʊ), уменьшенный и отстоящий первый знак обычно не принимается в расчёт. Хотя его размеры и положение вполне оправданы конструктивным дефектом наконечника и заданием надписи в виде треугольника остриём вниз. Четвёртый знак формально, по направлению чтения, должен быть А (или младшерунная j/h), а не N. Обе версии по разным причинам маловероятны (оraаja или оrajja-оrahja). Даже формально, без гиперкоррекции читать нужно не ranja, а хотя бы Оᚱᚨᚾᛃᚨ, оranja.

Но фото нечётко, а воспроизведения всегда сомнительны. По прориси  Г. фон Неменьи (Священные Руны. Магические символы Севера. М., 2005. с. 304 – https://djvu.online/file/mdLQfOKlCG0E5) знаки, особенно третий, выглядят несколько иначе. Да и четвёртый из-за своей вывернутости может быть ᚷ.

Недавно в Калининграде  (т.е. в близкой территориальной зоне) найдена версия этого наконечника с теми же знаками. См. первые мнения С. Трифонова и В. Кулакова (Загадка викингов. В Калининграде нашли артефакт со свастикой. 22.02.2013 – https://smartnews.ru/regions/kaliningrad/4916.html).

 

Судя по некоторым оригинальным деталям небуквенных знаков, надпись если и новодельная, то точно скопирована с древней. В любом случае текст не только очень  похож, но гораздо более определён. Прежде всего, наконечник не имеет того дефекта, из-за которого первая О на дамсдорфском была несколько отделена. Любопытно, что подобный дефект есть на пере Иллерупа 1, который является копией И-2. Возможно, такое видимое повреждение – приём указания копирования. В таком случае и Дамсдорфский может быть вторичен по сравнению с калининградским прообразом. Вторая руна, R, как и в первом случае, выполнена фактически без виляния ветви. А третья представлена в необыкновенной чёткости, будто лигатура левосторонних ᚫ и ᚾ. При этом в их единстве легко опознаётся вариант италийской 𐌄-е. Следующий знак тем более похож на ᚷ-г (дж,  позднюю этр. м).

 

Итак, несмотря на колебания, почти все начертания воспринимаются так или иначе. И гораздо больше сомнений, чтобы остановиться в каждом случае на каком-то одном варианте. Нет никакого смысла обсуждать содержание общепринятых чтений, поскольку почти всегда пренебрегают очевидными правилами чтения, игнорируют обстоятельства и детали или фальсифицируют знаки и без полноценного анализа знаков сразу основываются на произвольных предпочтениях. А ведь в зависимости от истолкования вида знака будет установлена та или иная его системная принадлежность (греческая, этрусская, латинская, кирилловская, германо-скандинавская) и благодаря этому откроется то или иное нормативное или аномальное значение буквы отдельно для каждого ряда букв, для каждой надписи. Как сказано, в отсутствие контекста пространной надписи невозможно гиперкорректировать по его правилу (норму текста не выявить по тексту, который меньше по количеству знаков, чем применённая в нём система знаков). Остаётся устанавливать правильность означивания, исходя из смысла самого предмета, той его стороны, лексемы, которая названа надписью.

Для этого нужно сначала определить функцию копья и функциональный жанр надписи на нём. По виду сразу отделяется розвадувский наконечник дротика (это неизвлекаемый наконечник метательного копья, предназначенного для необратимого поражения цели). Все остальные относятся к другому типу. Как уже подводилось, этот тип листовидных наконечников был распространён издревле, ещё с каменных индустрий, в силу простейшей конструкции и сравнительной лёгкости изготовления. А изменения были невозможны и даже не нужны по очень ясной причине. Бехайм: «Офицеры ландскнехтов носили короткодревковые легкие копья с листовидными наконечниками более как знак своего звания, чем оружие. Они изображены на гравюрах Николаса Мельдемана, Ганса Гульденмунда, Давида де Некера и Иеронимуса Формшнейдера, на которых представлены ландскнехты 1520 года. Как знак достоинства носили легкие копья с коротким тонким древком высокопоставленные персоны, например Карл V на знаменитой картине Тициана в Галерее Мадрида. Необходимо заметить, что этот обычай — не что иное, как возврат к ранним временам, когда копье само по себе являлось принадлежностью только знати» (с. 234). Как допускали (якобы не имея археологических подтверждений) Воронятов и Мачинский, украшенные подвязками копья могли быть статусными «штандартами» (с. 71). Но любое украшение, орнаментирование, тем более серебряная инкрустация является приметой статуса. Впрочем, и без детализации их обычно называют «парадными».

Уже по этому функциональному признаку сомнительны имена мастера оружия или рун или «агрессивные» имена копья (только агрессивные имена хозяев), тем более имена движения (полёта, скачки) невозможны для неметательного копья. Однако статусное именование могло сохраняться только до того момента, пока такой тип штандартов был единственно возможным или удобным, а надписи были самым точным способом дифференциации носителей типовых копий. Для первого необходимы сравнительная неразвитость технологий, отсутствие поточного производства, малость экипировки и амуниции. Второе возможно при подражательном характере ремесла, малом числе вооружённых людей, внешних дифференцирующих признаков на них и при повсеместной единой грамотности. Так или иначе надписи на таких копьях изначально сообщали функционально-родовой, ролевой (должностной) статус носителя копья (его роль в общине). Очевидно, что Бехайм приводил примеры уже утраченной традиции, искусственно поддерживаемой знатью. А во всех приведённых случаях гораздо вероятнее, что традиция была живой, хотя, судя по техническим сбоям Иллерупа и Вимозе, уже подзабытой и переосмысленной.

Это тем более показательно, что все три наконечника датские, бытовали, по сути, в одной местности и среде. Тем больше должны быть отличия между пространственно удалёнными предметами и словами. Но бросается в глаза, что норвежский и немецкий (в неправильном чтении) наконечники сохраняют практически одинаковый с датскими набор знаков. ᛄᚨᚷᚾᛁᛃᛟᛌ - .ᚱᚨᚢᚾᛁᛃᚨ. - Оᚱᚨᚾᛃᚨ. Ещё интереснее, что в случае несовпадения есть варьирование несовпадающих – по позиции в слове, по контурам знака или даже по предположенному зиянию.

Легко допустить, что это отдалившиеся, в результате многократного переноса с копья на копьё видоизменённые и переосмысленные поместные варианты какого-то одного представления (не слова, не лексемы). Если так, то легко объяснить сохраняющееся сходство: как принято, все надписи относятся к одной, пусть и большей, чем одна страна, германской зоне.

Раз варьирование поместное, то, конечно, оно отражает текущее местное произношение и народно-этимологическое, мировидческое толкование не только понятия, но и начертания.

Несмотря на два допуска (в начале и в конце) наиболее просто читаема и ясна норвежская надпись. ᚱᚨᚢᚾᛁᛃᚨᛉ, raunijaR – по буквальному руническому произношению, в зависимости от традиции реконструирования значения последнего знака, раунийаз / раунийар. Не буду повторять обычных англо-германо-скандинавских аллюзий (т.е. выборе только тех созвучий, которые подтверждают ожидаемое спецами значение). Все running, rennen, reynir (в сильно переносных значениях), -as, -uz, as, jarl напрашиваются исключительно по принятой компаративной гипотезе-установке (что в тот момент был единый, как-то усреднённый германский праязык). Но в чтении нужно исходить не из предубеждений, не из аллюзий и фантазий, а из фактуры, в данном случае – из осознания возможного произносительного акцента. На первом плане в слове сочетание сходных по образованию звуков, их плавный переход (au, ija), что указывает на особенности протяжного тонического произношения и прихотливого звукоразличения. Таковы именно шведский и особенно норвежский языки. Как ни странно, в норвежском словаре есть полный произносительный аналог: rengjøre-убирать, очистить, следить за порядком. Неужто чистильщик, мойщик? Как-то неуместно для копьеносителя. Да и судя по транскрипции [ɾeːn.jøʷː.ɾə] на письме зачем-то добавлена непроизносимая g. Если это не ошибка, нетрудно угадать влияние английского ranger, которое пишется как упрощение норвежского, но произносится как вариант: рейнджер, т.е. странник, егерь, патрульный, шериф, следящий за порядком. Выходит, форма норвежского слова не изменилась, хотя произошло переосмысление, сужение и обытовление смысла (в силу значительного замещения словаря англо-германской лексикой и настройкой орфографии по этому же внешнему шаблону). Легко угадать первоначальную мотивацию. Буквальная норвежская форма (ren gjøre-чистым делать, ср. renne-течь, канава, нем. rinnen-течь, Rinne-жёлоб в прямых значениях) сообщает о какой-то ситуации отмывания в подходящем водном месте. Раунийар, рейнджер исходно занимался и мытной чистотой, был странником-мытарем, следившим за порядком в подведомственной зоне прежде всего путём сбора налога (первоначально натурального, который приходилось самостоятельно приводить в порядок).

Если не считать g случайным, навязанным реликтом авторитетных языков, тогда подобная руна не случайна и в датских надписях того же древнего момента, особенно если соседствует с Н (следует за О с носовым призвуком или моторно переставлена местами). Проблемой  кажется только первая руна, похожая на ᛉ или ᛄ. По моему опыту, это мнимая проблема. На древнейших рунических камнях Скандинавии такой знак периодически встречается, как и на италийских и континентальных памятниках. Обозначает он своеобразный кликсоподобный,  фыркающий r,  по-русски точнее [фр]. Таким образом, ᛄᚨᚷᚾᛁᛃᛟ – (ф)ра(н)джнио или ражниў, а с добавкой возможного, по Вимозе, знака, (ф)ражнио(з-р). По сути то же, что и норвежская надпись, но с другим опознанием несколько другого произносительного фонетического ряда.  Акцент, очевидно, не случайный, а подходящий месту – франс [fʁɑ̃s]. По-французски ranger-чистить, убрать, сортировать, упорядочить (произносится как [ʁɑ̃dʒœʁ], близко к ранжий, по русской буквенной гиперкоррекции мнимо – ранжир). Надпись, конечно, сообщает не вполне современное французское произношение, а несколько даже украинизированное.

В дамсдорфском слове, как минимум, два знака отражают негерманскую нерегулярность письма: латино-греческий признак первого и сбив в направлении чтения четвёртого знака. Кажется, что греческое влияние было значительным и моторные навыки правостороннего письма уже неустойчивыми. И то и другое сомнительно, если между был италийский 𐌄. Как известно, греческие и латинские знаки являются результатом в том числе италийско-этрусской традиции, где направление письма по норме было двояким. Это значит, что автор текста писал не германскими рунами с ошибками, а более ранним видом буквенного письма (догреческого и долатинского). В таком случае четвёртый знак является намеренной деформацией руны ᚾ (этр. 𐌍), чтобы она напоминала ᚷ (кс, г, дж, м). Это возможно и необходимо, если в позиции после 𐌄 автор слышал сочетание двух звуков, выражаемых этими рунами: что-то вроде [енж]. Налицо присутствие носового призвука перед шипящим, что свойственно польскому языку и что поддерживает место находки, нынешнее немецко-польское приграничье.

Однако полной реализации звука в букве нет. Несомненно, потому что следом идёт знак ᛃ, ситуативно поддерживающий роль шипящего: oren[g]ja. Поэтому гораздо проще воображать намеренную игру зеркальности ᛅᚾ, намёк на два знака в одном: oren[h]ja. Кирилловскими буквами это оренжьа-оренщья. Само собой напрашивается пол. oręż-оружие. Но это, конечно, не соответствует необходимому названию статуса владельца копья. Это может быть только поздним примыслом переосмысления, который поддерживал оформление польского слова oręża-оружа и поддерживался им фонетически. По-русски oren[h]ja точнее читать как орушьа-орущя. С учётом пол. Ruś-Русь, ruszyć-шевельнуть, двигаться, ruch-движение, rzecz-вещь, Rzeczpospolita-общий порядок (букв. речь сборная, по сполам-половинам и полям), orać-пахать, это значит, по ныне принятому, оруся, орусий, порусь. По мотивации, конечно, ощущаемой самими носителями (в подтверждение чего сознательная игра знаками): у, около, об-руч руси живущий, подобный русам, обрусевший вооружённый деятель, ремесленник и оратай, решающий и рушающий (удерживающий и двигающий) границу, и решака, имеющий право самостоятельного решения. Основное, русское значение резанья явно приглушено, речь совсем не о воине-резателе. Вопреки современному ощущению русской кальки надпись выделяет не языковой и не национальный, а сугубо функциональный статус активного местного жителя-порушаки. Это не казачье сословие, а за долгое время стихийно образовавшийся нрав, склад-слаж, слад и слог людей разного, с-ложного происхождения. Уместна перекличка со ср.-в.-н. slahte-род, происхождение, нем. schlecht-плохой (на этом фоне и производное, по Фасмеру, пол. szlachta-знать), а также с многозначным нем. schlagen (бить, разбивать, покрывать, облагать налогом, чеканить), охватывающим весь диапазон рушающих дел. Остаточно слова и значения сохранились в пруссах, конечно и бывших авторами этой надписи. Вполне возможно, что нестандартная О выбрана для передачи какого-то ошутимого призвука вначале ўорущя (своё затруднение и на надписи из Вимозе: w-ражниос).

Любопытно, что нем., с другим Ш, Schlacht-битва скорее от пол. szlachtować-резать. Вероятнее, что происхождение этой польской и немецкой лексики было параллельным и пересекающимся, а szlachta закрепилось как перезаимствование своего же древнего образования. Тогда и какой-нибудь шеляг – местное названия отрушанного платёжного куска, пра-рубля. Не удивлюсь, если даже в имени крепости Орешек сохранился отзвук рущной древности.

Точно так же и надпись на ковельском наконечнике отражает местное произношение (по диффузии Т-Д: укр. тiло, діло, дрр. тѣло, дѣло) и поэтому же имеет поместные (греческо-глаголические) признаки становящегося русьского письма, близкие древнерусской орфографии (строящейся как компромисс с украинским произношением). Позже вариант этого письма кодифицирован через Кирилла и Мефодия в орфографии старославянского койне. В основе сложного слова Tᛁᛚᚨᚱᛁ⌷𐌔 всё тот же корень руш- (в русской, а не украинской полноте), тождественный с рыщ, реш, режь, рысь, рус. В отличие от прусского слова тут значения подразумеваются не мотивационно-аллюзивно, а по мифическому слиянию, единству, когда разные вещи или явления являются одной и той же вещью (самое простое объяснение сути мифа см. у Потебни). К тому же употреблена не производная форма слова, а основная: носитель копья – не порущь, а сам рущь. Для понимания первой части слова нужно вспомнить о старом и повсеместном упоминании в истории каких-то родов динлинов (кит. чилэ, телэ, тегрег), Дуло (татар, булгар и болгар) или места Фуле, Туле и т.п. Разнообразие похожих, но удалённых по месту и времени мифопредставлений – это первый признак длительности мифологизирования. И эта надпись может быть воспринята как одна из отсылок к мифологическому роду. Но приведённые русские слова, несмотря на древнюю произносительную диффузию, позволяют понять вторичность легенд и установить суть дела. В данном случае надписью обозначался представитель рода, уполномоченный родового тела-дела для управления местностью и всяческого продвижения целей Рода: приумножения рода-народа, развития родов и вариантов выживания, расцвета местных родов и дел. Буквально всё названо (д)тело-рыщ, рыщущий-решающий-рушающий тела / дела (поощряющий желательное и пресекающий вредное). То что он рущь-русь – это естественно, т.к. его носители понимали свой Род общечеловеческим, просто человеческим, ещё не зная национальных различий. Но это не важно. Любой по крови, по кровно-родственному происхождению, любой мог быть рущью (и так всегда: Максим Грек, арап Ганнибал, Беринг, Багратион, Сталин). Подробней обоснование Дела-Тела см. в статье «Дело лет (О научном подходе к восстановлению Перечня, называемого Именником болгарских князей)» – https://inform-ag.ru/publications/394/.

Хотя это копьё и надпись могли быть очередной копией древнего прообраза, в надписи нет никаких признаков спутанной или смешанной языковой мотивации, только многократная нормативная сцепленность мифического понимания. Это позволяет считать необходимым и обратное чтение: щуралѣт – летящий, движимый силой предков. И это явная мировидческая мифологема языка, понятная самим авторам. Как раз типичное мифоимя копья и носителя. В целом если выделить конструктивные параметры вскрывшейся семантики, указаны функция владельца копья (делопроизводитель, видимо, дьяк-деяк и судебный исполнитель общего Тела-Дела рода), социальная значимость и полномочия (правосудие, карающее на месте), сверхценный мировоззренческий концепт и психологический эффект (тело-рысь, дело предков руси).

Не сложно заметить, что эта надпись, формально отличающаяся даже от прусской, не говоря уж про норвежскую и датские, всё-таки пересекается с ними как функциональное представление. Все шесть надписей указывают на местного представителя власти и называют его по одной схеме, но с местным толковательным и произносительным своеобразием. Причём в центре находится прусское слово. Оно пересекается по виду букв с «германскими» словами (тем более, что все идеально коррелируют с англ. ranger), а по корнеслову – с русским и где-то даже с греч. телеархом, по-старому, полицмейстером.

 Однако, если попытаться заметить и обобщить типовое сходство написаний и произношений всех германских слов, можно увидеть все те же корни: ф)ра(н)джнио(с) < ружни-оз, < рущий аз; рейнджер < рущьяр; rengjør < рущий яр или рущий аз (нетрудно понять, что суффикс деятеля -яр стал поздним германским переосмыслением аз, как ранее то же переосмыслилось в латинский суффикс -as / -os). Везде исходно был русий представитель, пристав рущи на местности. Само собой с течением времени, по мере роста местного населения и традиций, разрыва контактов с русью,  накатило забвение, произошло переосмысление и переразложение слов, спровоцированное местными произносительными навыками и провоцирующее новые орфографические приёмы. А потом прошёл каток просвещенческой германо-английской гиперкорреции, установившей языки и письмена в нынешнем самосознании. Увы, оно оказалось принято как естественная норма не только европейцами, но и нами вопреки почти полной сохранности в современном русском языке и письме ясных древних слов и букв.

Наконечник из Моса не несёт тех же знаков и сообщает надпись другого рода. Нет причин предполагать неместные языки. Если подыскать шведские аналоги, то для glоiz, glоoiz, gluiz уместным по ситуации будет kluvits, супин от klyva-чтобы колоть, т.е. колющий, фигурально, но по-русски, клюющий. А для giоiz-giuiz можно подтянуть huvud-глава, главный (huvuds-главного). Оба варианта с допущением другой, орфоэпической орфографии. В пользу первого авторская аллюзия с лат. gladius-меч-гладис, с плохим знанием латинского слова и факта, видимо, и определившая выбор руны ᚷ. Козленко приводит карту распространения кладов римских мечей того периода. Массовые находки по той же линии, что находки наконечников. Готланд расположен в дальнем ряду массовости от римского лимеса (Скандинавские клады: римские мечи. 9.8.2018 – https://warspot.ru/11567-skandinavskie-klady-rimskie-mechi). Все мосские знаки пришлось воспринять в латинском предпочтении. Отчего при неустойчивой орфографии, сохраняющейся и в современной шведской вариативности u-v-y, есть полная однозначность семантики. Записано нефигуральное имя наконечника и никак иначе. Надпись подражает действующим авторитетным образцам (латинским и рущским), но без точного сознания их назначения, как раз с нынешним нововременным академическим превращением, когда личное персоналистское сознание допускает только автоимена предметов (едущий, летящий, лающий). И по формальным признакам её нужно осовременить, т.к. строчные буквы в латинских текстах появляются после 3-4 вв. (А.А. Шунейко, О.В. Чибисова. Пробелы в латинском и кириллическом письме и разделение текста на слова // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского, 2018, № 1, с. 219 – https://cyberleninka.ru/article/n/probely-v-latinskom-i-kirillicheskom-pisme-i-razdelenie-teksta-na-slova). Речь не о том, что северяне пассивно перенимали что-то южное. Вполне может быть, что изменения в латинском письме происходили вследствие воздействия приспособляющихся к латыни местных рун. 

Надпись из Розвадува вообще не поддаётся точному чтению, т.к. сохранилось только окончание, к тому же непроизносимое. Вопреки очевидной утрате текста даже странно пытаться, как это принято, вставлять гласные в остаточное стечение букв явно на стыке слов. Если всё же допустить максимальную сохранность, то по польской локации легко подобрать технически более возможную абстрактную аллюзию: krwisty-кровавый + łasy-жадный = krw-łas, кровожадный. Стяжение согласных вообще обычно для польского (ближе всего хотя бы krew-кровь > krwisty). А в данном случае w-ł настолько сходны произносительно и на слух, что один знак мог потеряться при записи.

На самом деле это просто пример обычно применяемых уловок. И даже лучший пример, поскольку не требует явной правки текста. Тем не менее и он предполагает неявную правку-опечатку. Правильные решения должны быть нормальными, соответствующими норме языка, письма, способностей и т.п.

Поскольку технически это другой тип наконечника, нужно осознать, что вообще и для чего на нём могло быть написано. Как сказано, это зазубренный наконечник дротика, метательного копья, имеющий плоское лезвие и крылья: для стабилизации полёта, и для застревания в цели (в щите, амуниции, теле). Для битвы дротики являются расходным материалом, поэтому подписывать их, тем более украшать нет смысла. Зато для охоты украшение возможно: дротик в любом случае возвращался к хозяину. Тем более для коллективной охоты, на крупного зверя, даже необходимо как-то выделить принадлежность острия (не только на магическую удачу, но и во избежание недоразумений, чей дротик поразил цель). Дополнительное необязательное инкрустирование дротика говорит о важном, знатном, избранном статусе хозяина, который мог себе позволить и организовать коллективную охоту на самых крупных и престижных зверей.

Учитывая все реальные факторы, легко предположить утраченное слово. Розвадув примыкает к зоне Беловежской пущи, где обитали уже тогда редкие звери зубры. Чтобы поразить такое мощное животное, необходимо очень острое и качественное лезвие, по-старому – лезъ, лёзо, укр. лезо, бел. лязо, т.е. влезающее само собой. Очевидно, сохранившаяся часть букв krlas содержит это слово, причём с характерным белорусским акцентом ляз. В силу такого полного соответствия написания остаётся предположить, что в первой половине был как-то назван объект поражения – горло, зверь, зубр: гор(л)ляз, жер(ло)ляз, звероляз, зубрляз, бел. зубарляз. Понятно, предпочтительны не абстрактные резаки горл, а предметные именования. Белорусский вариант идеален по удобопроизносимости. Но все варианты представляют собой плохо согласованные словосочетания и требуют фонетической правки источника. Можно предположить, что записывалась уже исчезнувшая ныне форма слова. В пользу этого говорит, например, польский вариант, где в местном или звательном падеже появляется подходящее сочетание знаков, пусть и в метатезе и с другим звучанием: żubrz(e)… Но правильно в польском в отношении лезвия не ляз, не laz, а liść-лезвие, с мотивацией, производной от листа (который тоже лезсть, сам собой вылезающий). Неужели от листовидного наконечника? Тогда это указывает на более поздний характер перемотивации слова (как раз вследствие вытеснения ле́зной формы laz слишком сходными las-лес, leśny-лесной, lach-лях, Podlasie-Подляшье с другой, лесно́й мотивацией).

Скорее всего в момент надписания форма ляз ещё существовала в польском языке (может, и сейчас есть в живой речи?). В пользу этого говорит идеальная поэтическая конструкция предполагаемой надписи. Żubrz(e) laz – это не только лезвие для зубра (по зубру, на зубра), но и лезвие-зубр, «зазубрен ляз», точнее, o-żubrz-laz, озубре(нный) лез. Пожалуй, так и было написано, что вполне позволяет размер утраченного крыла наконечника.

Остаётся понять, почему остаток слова зубр был написан через kr / gr (о-зубжр-е) и почему появилась метатеза в польском, да и в других западно-славянских (см. кашуб. zębrzе-зубр у Фасмера, где Ж через rz есть и в номинативе). Для этого следует выяснить происхождение слова зубр.

Обычные версии аллюзивно производят его от слова зуб, полагаясь на мнимо древнерусскую мотивацию зуб=рог. На самом деле нужно опираться на самые наивные народные этимологии, которые приходили в голову людям на древнейшей стадии их освоения мира, до любого языкового и тем более научного сознания, при самом внешнем наблюдении и обобщении. Учитывая сходство с зеброй, изюбрем, дело всё же не в зубе, которым по метафоре хочется считать и рога. Следует учесть внешний вид животных, у которых кроме рогов и (вообще невидимых) зубов есть ещё и очевидный зоб – снизу на шее и сверху как горб, т.е. отвисшая шея у грудины, как у коров, и холка. Несомненно, по этим признакам зверей и разделяли во времена называния. Зебра просто зобастая и со-бурая, полосатая зобъра. Корова – кравая, равно кора-коричневая, рогатая рог-два и ревущая рёва. Изюбрь – и-зоб-и-р(ог), отмечены большие нижний зоб и рога. Олень – валень, сбрасывающий рога изюбрь (все неславянские имена оленя от коровы, по цвету, без сознания фактических различий: лат. cervus, ит. cervo, фр. cerf, эст. hirved). Зубр – вдвойне, снизу и сверху, со всех боков зобастый и рогатый, зобастый со-боков бык, зоб-бок-кор-рог (зобастая с двух сторон корова рогатая-рожастая). Понятно, со временем этот ряд словесно выраженных представлений (выраженных с любой прихотливостью) при отсутствии точного фонетического, тем более орфографического письма естественным путём редуцировался и получились те рефлексы, что мы уже застаём: зобъкърог > зобкр / зобрг > зѫбръ / жубр(жь). Историческое чередование r / rz двух разных стадий словопроизводства сохранилось в польском только по его системным причинам (по его семантико-фонетическим законам), в тот момент уже максимально развитым (влияющим даже на ошипление первого звука З в Ж). В других языках этих причин не было (были другие) и произошло упрощение. Тем не менее в пограничной зоне с польским языком русско-белорусская исторически-промежуточная форма проявилась как метатеза с польским оформлением.

 

В сравнении всех наконечников копий хорошо просматриваются моменты перехода, превращения ситуации называния копья и вытекающего из этого переосмысления слов с последующим переоформлением. Выделяются имена родовой должности, потом местного статуса владельца, потом статус копья: эпитет – имя – разновидность копья.  Преображение происходило вследствие того, что надпись всегда делалась с какого-то старого образца с добавлением ситуативного местного понимания, навыков произношения и письма.

Если не обращать внимания на имеющиеся датировки предметов, а расположить надписи в последовательном состоянии отражённого в них хронотопа и языкового сознания, так фиксируя  логику развития единой реальности (сущностную относительную хронологию), то ряд будет таков.

Сушично. Теларущ – тела-дела решатель (деяк-администратор), мифоимя должностного статуса носителя в общине.

Дамсдорф. (П)оруща – рушака-деятель-воин, мифо-поэтическое имя сословного состояния носителя.

Эвре-Стабю. Рауньяр – рейнджер (пристав от центра), прагматическое имя должностного статуса (с забытыми коннотациями главного центра: рущьяр-рущьяз).

Бельгия. (Ф)ра(н)жниу(с) –  искажённое традиционное имя копья-носителя по статусному образцу (с забвением не только древнего, но и недавнего рейнджер, зато с новым примыслом ф-ражниў, т.е. почти «француз»). Не случайно копья, вместе с множеством других предметов утилизовали, утопили в озере. Это отнюдь не «вотивное» приношение. Уничтожали, «убивали» старую, но уже чуждую традицию (технические детали см. у Козленко: Скандинавские болотные клады оружия – https://warspot.ru/11229-skandinavskie-bolotnye-klady-oruzhiya). 

Росзвадув. O-żubrz-laz – озубрен лез, прагматико-поэтическое имя острия.

Мос. Kluvits – колющий (клюющий), мифо-поэтическое имя копья по авторитетным образцам.

Этот ряд представляет своего рода круг превращения мифа как инструмента единого коллективного действия в миф как умозрение, объяснительную модель, т.е. в индивидуальное сознание. Единство и понимание единой реальности, существовавшей, конечно, не одну сотню лет, больше сохраняется на юго-востоке. А с запада прибывает стихия, накапливается изоляция и усекновение (индивидуализация) сознания. При этом темпы забвения единства и полноты, темпы смешения сознания везде разные. Максимальные в многолюдной зоне разнонаправленных влияний, минимальные на малозаселённой периферии, где внешне ничего не меняется, даже надписи транслируются редко и точно; но постепенно, без образовательной поддержки родовой традиции всё-таки побеждает индивидуальное мнение. А вот это сознание, когда оно проявляется в надписи (как в Розвадуве или Мосе) локально, местно, и поэтому точнее привязано к какому-то моменту времени.

Что касается хронологии надписей, то это как раз самое интересное. Так можно установить реальный момент фактического взаимодействия, существования отношений и связей центральных рущных и периферийных деятелей. Вполне очевидно, что на момент записи, как он проявляется в исправлениях и ошибках, постоянные осмысленные родственные контакты рущей со своими дочерними родами на западе заканчивались по линии нынешней Восточной Германии и Готланда. Это, видимо, соответствует границам Сарматии, как они для 2 в. указаны Птолемеем: «С запада Сарматия ограничивается рекой Вистулой, частью Германии, лежащей между ее истоками и Сарматскими горами, и самими горами, о положении которых уже сказано. Южную границу составляют… от южного предела Сарматских гор до начала горы Карпата, которая находится под 46o-48o30', и соседняя Дакия около той же параллели до устья реки Борисфена, и далее береговая линия Понта до реки Керкинита» (Руководство по географии. М., 1953 – http://www.pereplet.ru/gorm/almagest/geogr.htm). Если двигаться последовательно: устье Вислы, Германия между Вислой и Сарматскими горами (видимо, Судетами, т.к. других гор западнее близ карпатского истока Вислы нет), сами эти горы, от них по Карпатам через Дакию-Румынию на берег Чёрного моря вплоть до Азовского.

 Надо ли объяснять, что Сарматия выяснилась зоной рыщского-русского обитания и языка, по отношению к которой все более северные, западные и южные территории являлись её прежней периферией (как и алано-осетинские – юго-восточной периферией). Вот почему там до последнего момента (до захоронения кладов оружия) остаточно сохранялись следы рущского зачинания.

 

Если касаться небуквенных знаков. Разгадать их значения точно пока невозможно, поскольку нет чёткого фото, описания фактуры знака (не ясен сознательный или случайный характер композиции на каждом наконечнике, запланированное или вторичное нанесение и т.п.). Подобные детали косвенно указывают и подтверждают ту или иную предположенную семантику. Но нет сомнения, что интерпретация не может быть единой не только по виду и по технике, но и по открывшемуся функциональному смыслу надписей.

Датские и норвежский – остаточные технологические знаки, по традиции используемые как рамочные украшения, подчёркивающие важность слова. И по смыслу это когда-то были важные слова, которые в момент последнего нанесения (копирования) стали в той или иной степени необязательным словом, плохо читаемым, но почитаемым.

На копье из Моса, сколь можно судить по плохой прориси, преобладают почти одинаковые завитушки (в виде нескольких соединённых связками знаков бесконечности, по Яценко, № 2), и есть столько же крестообразных и солнцеобразных рисунков разной отчётливости. Вензеля вполне оригинальны по сравнению с другими наконечниками, а остальные рисунки по типу сходны с угловатыми или округлыми свастиками. Учитывая невыраженность, неяркость всех, это, в согласии с поэтикой надписи, скорее всего подражания двух типов – тому, что казалось украшениями и обозначениями.

На розвадувском наконечнике один знак (№ 4), размещённый на оборотной от надписи стороне сохранившегося крыла, похож на важное обозначение. Его можно понять как составленный из значков, похожих на упомянутые знаки бесконечности (большие сливаются в виде Х, а малый (№ 6) пересекает их. Целое выглядит как сцепление двух узлов цепи, именно связка, бел. сувязь. По элементарной аллюзии может быть знаком связи с кругом людей, родом, силой, властью, традицией, знаком причастности, принадлежности, в самом деле – тамгой. Скорее всего, вензеля с острия Моса подражали именно таким чётким, но сложным знакам связи. Другие семь розвадувских знаков вразброс в разных местах однотипны (№ 1) и похожи на стилизованные рога быка в разном исполнении. Очень подходит по предметному контексту, что это отметки охотничьих трофеев.

На дамсдорфском наконечнике бросается в глаза компактность и продуманность расположения на каждой стороне по три завершённых знака, одним из которых является и слово. Это точно указывает, что небуквенные знаки должны иметь значение лексем, т.е. иметь лексический аналог. Кроме одной округлой и угловатой свастики есть знак жирной дуги, полумесяца, отделённый от свастик знаком, сходным с № 4. Если последний – знак сувязи, то тут он выполняет функцию не тамги, а символа-оператора объединения представлений. На другой стороне опять полумесяц под надписью, а рядом № 19, как связка с тыла двух двузубцев-рогов. По виду может обозначать двустороннюю секиру, лабрис, знак военной силы. Исторически, ещё задолго до обрабатывающего производства орудий, прообразом такой секиры были как раз рога оленя, лося, приспособленные как рычаг сечи: секания (земли, растений, животных, врага) и насекания (бороздок, резов, кернов, меток). Это поддерживается и мотивацией слова: секыра, сокира, сек-кира – секи корi(в) (острия  коров, cervus), и сек керов (приспособление для кернов и кар).

На ковельском наконечнике на каждой стороне есть чёткий вензель сувязи (в зеркальных видах № 5 и № 6), рядом с № 5 угловатая свастика (у № 6 – с виду полумесяц, но скорее око), а далее – несколько разные концентрические кружки с точкой в середине. Со свастичной группой соседствует колос ёлочек, а с группой ока – надпись. Не думаю, что такая многочленная, компактная и организованная композиция случайна и не отражает замысел изготовления. С учётом смысла надписи всё целое можно расшифровать словесно, вербализировать.

Надпись в первую очередь указывает, на что распространяется функции тилорыща: на сувязь ока и заполненного круга, т.е. связь видимого, находимого (благодаря солнцу),  полного, действительного мира. По-украински мотивация умозрительных и предметных значений более конкретна: східный (восточный) – с-хода солнца и сходный, схожий, сравнимый видом. Тогда акцент не в метафизической сувязи видимости, а прежде всего в пространственной, географической, зональной. На обороте в противовес этому скорее всего отмечена связь концентрических сфер в коловороте, т.е. связь рассеянного, неопределённого мира, подлунного и потустороннего, в том числе – західного (западного). Рядом с ним соседствует закрытая свастика и ёлочка, что наводит на обозначение того же полумира в вехах его развития. Прозрачный намёк на существование тех же функций у носителя копья и в прошлом.

Само собой, это гипотетическое прочтение, которое, однако, вполне подходит и даже расширяет ранее выявленные смыслы записанного слова. Сочетание всех групп словесных и несловесных знаков говорит о детально отработанном мировоззрении, о многоплановом мифическом, поэтическом, символическом коллективном мировидении, точно проявляющемся в предметно-практическом действии по организации и управлению отмеченными зонами.

Поскольку смыслы всех остальных надписей производны, то и небуквенные знаки могут быть лишь частичным выражением космической онтологии и практического мироустройства, обозначенных ковельским наконечником.

На дамсдорфском наконечнике отмечена военная сила орущьи в полулунии мира, а  на другой стороне сувязь светлого и теневого коловорота тоже в полулунии. Два полулуния избыточны, по разным сторонам не составляют смысловую оппозицию.  Скорее всего, тут был не полумесяц, а тоже око (что едва просматривается на калининградском наконечнике). Тогда суть не в констатации, а в контроле, надзоре, с одной стороны, над властной силой, с другой – над светлым и теневым коловоротом в своём, западном подлунии. Это указывает на все признаки местной административной власти, как бы она ни называлась.

Розвадувский наконечник как пересечение сувязей намекает на перекрёсток, допустим, добрый характер соседских отношений, включенность в род и т.п., то же что и вензеля с Моса, но точнее по исполнению и с уместной однократностью. Это лишний раз подтверждает, что хозяин наконечника не относился к властной или административной группе, а был каким-то состоятельным владельцем.

Стоит теперь взглянуть на неподписанные наконечники, приводимые Яценко.

Тут иным способом можно увидеть все ту же тенденцию (пока не касаюсь, упрощая, временны́х причин). Прежде всего, более западные наконечники, как и мосский, имеют более сглаженный внешний контур, чем более восточные. Чем северо-западнее (Медов, Янково), тем скромнее набор самых скромных знаков, которые к тому же не все имеют полную определённость. В том числе на более западных присутствуют свастики, что поддерживает в них остаточный географический указатель своей, западной зоны. Замечу попутно, это же подтверждают и другие ископаемые предметы со свастиками. Воронятов и Мачинский: «В германском мире… свастика была куда более распространенным изображением, чем в иранском» (с. 63). Следующие к центру (Врьжеся, Задовице) богато украшены, но  сочетают самые важные рущные знаки в аляповатой непродуманности и избыточности (особенно Задовице: не менее пяти сувязей, накиданных не только частью одинаково на двух сторонах, но и как попало). Даже более лапидарные изображения из Стрыцовице сочетают знаки исключительно по их внешней гармонии, по красивой зеркальной сочетаемости. По нынешней локации это всё польские памятники, но могут быть и прусскими, как и дамсдорфский наконечник (по крайней мере – переходными). Не случайно, на всех по два полумесяца (исключение – Вржесьня, где на пару полумесяцу – солнцеобразный кружок, подобный тем, что есть на мосском острие). Всё говорит о хорошем внешнем знакомстве с рущными источниками, но очень поверхностном и разном понимании сути дела. Значит, знаки наносились подражательно, непосвященными или уже отдалившимися от рущей деятелями, либо в более позднее время. Вернее второе, раз уж дамсдорфская символика бытовала западнее, но сохранила более ясное знание сути дела.

Как сказано, обнаруженная логика небуквенных знаков задана ранее сделанным чтением слов на наконечниках. Это совершенно естественное положение дел, поскольку любые вербальные знаки являются развитием и осмысленным завершением всех других невербальных (технологических, функциональных, эстетических). Точно так же и общепринятые толкования основывались на подобной зависимости от чтения слов (на германском ключе, пусть и установочном). Но в данном случае открылся ещё важный смыслонесущий аргумент: композиция знаков на каждом копье точно поддерживает акценты символики, соответствующие прямым значениям расшифрованных слов.

Так или иначе обнаруживается довольно большой пласт значимостей (т.е. важных системных обозначений, дифференцируемых по тем или иным значениям), которые можно использовать для точного восстановления деталей прошлого – установления корреляции материально-вещественной, социально-духовной и языковой культур. На этом пути идентификацию археологических культур можно сделать гораздо более точной.

---