Набор слов из лексикона Масковичей (https://inform-ag.ru/publications/403/), вырезанных на осколках костей, относится преимущественно к школьно-ученической лексике – от ранних опытов нанесения резов как пробных слов до ма́стерских словесных эмблем с многоплановой игрой слов (упаковкой нескольких коннотаций и даже пространных номинаций в одном, по Ю.Н. Тынянову, «тесном ряду» букв). Поэтому же преобладают назывные конструкции: предмет (я, мы, они) такой-то. Независимо от конкретных поводов и обстоятельств написания всё это были однотипные упражнения учеников, так или иначе сконцентрированных на тематике повседневных учебных дел. И самое замечательное, хоть и естественное, то, что эти дела очень живо существовали в реальном контексте жизни пограничного острога в его бытовых и героических мелочах.

Как было установлено, не случайно это тексты на костях. В силу живого сохранения традиции в Полоцком княжестве того момента школьники изучали и «старые словеса» на старых носителях (резы на костях, видимо, по местному названию – кили-колы; ср. лат. маюскул, минускул, где уменьшительный суффикс -culus остаточно сохраняет слово), и новые букы на буках и коре – скорее всего, кириллицу  до того, как она была кодифицирована, ещё раньше древненовгородского стандарта, и когда выглядела доорфографическим письмом, по Храбру «смешанным», т.е. смешивающим (по аберрации позднего наблюдения) латинские, греческие и глаголические буквы (возможно, кириллица – это кили-ладца, позже онимизированное, при утрате подлинного представления о прошлом). При этом старые буквы даже по внешнему виду больше всего по сочетанию напоминают не северные скандинавские и не южные, италийские руны, т.е. не периферийные, а континентально-европейские (на золотой посуде Надь-Сент-Миклоша, на ковельском копье, гнездовской корчаге, волжских псалиях). По результатам чтения так и оказалось, что это были обычно употребляемые на Руси знаки в докирилловский период.

Несмотря на то, что на одном принципе чтения прочитано более семидесяти надписей, некоторая их часть не может иметь стопроцентной надёжности толкования, если каждую такую надпись брать изолированно от других. Там где нет подтверждающего рисунка, той или иной поддерживающей рамки оформления (искусного размещения знаков на поле по единому словесно-изобразительному замыслу) или просто поддержки материалом или конструкцией вещи, мы не можем знать реального мыслимого содержания и можем лишь перебирать значения ясно прочитанного слова (так и сейчас, вне контекста только гадая об употреблённом значении: «моя коса» – девичья, косилка?). Наглядный пример: БОЛШНИ «большие, старшие» (то ли о старшеклассниках, то ли о взрослых учителях и сечевиках, то ли о родичах и предках). Выходит, и так можно прочитать, и эдак? Видимый перебор значений может показаться признаком сомнительности самого принципа чтения. Однако при многозначности каждой буквоформы словоформа вычитана однозначная. И другое дело, что чтение словоформы однозначно, но многозначна прочитанная словоформа.

Лучшим подтверждением правильности употреблённого принципа чтения может быть только приложение к другим надписям. А ближайшими пробами могут быть надписи на пряслицах (по-древнерусски – прясленах) из тех же Масковичей, т.е. надписи не по кости, а по камню. Поскольку это тоже резы по твёрдому носителю, не удивительно, что также использованы в основном старожитные буквы – угловатые отрывистые линии, плохо вьющиеся, срывающиеся и плохо соединяющиеся.

Всего есть девять подписанных шиферных пряслиц (из найденных 169) (А.В. и Ю.А. Русецкие говорят о семи, но приводят восемь: Мастацкая культура Віцебскага Паазер'я. Мінск, 2005, с. 136-137, ссылка для скачивания – https://litmir.club/bd/?b=174609; ещё один вариант найден в книге И.Л. Калечиц. Эпіграфіка Беларусі X—XIV стст. Мінск, 2011, с. 206 – https://elib.bspu.by/bitstream/doc/11076/1/Калечиц.pdf). Насколько я обнаружил, никто даже не пытался разгадывать эти «руноподобные» знаки на пряслицах. В самом деле зрительно и даже физически тяжело различить некоторые с виду бессистемные риски. Однако сложность распознавания существует только в самых длинных надписях, которые из-за малого размера предмета (ребра двухсантиметрового пряслица) были нанесены с напряжением, с усилием и поэтому слишком неточно. Те, на которых текст короче, читаются не только легко, но и однозначно. Не случайно, самый легко читающийся текст на масковических пряслицах, который я приводил, содержит два слова, каждое из двух букв.

Это латинское сочетание IN – Eх, в-из (вперёд-назад). На фоне уже прочитанных на осколках костей исключительно славянских надписей с преобладанием белорусского акцента латиноязычное написание выглядит странновато. Не самоочевидно, кто и зачем его делал. Обычно пряслица в те времена подписывались по инициативе самих хозяев-пользователей. Обращу внимание, что слово Ex выделено чёрточками, наподобие кавычек. Если чёрточки имели именно это значение, то автор хотел подчеркнуть не прямое, а вторичное, переносное значение (что я и перевёл как «назад»). Но совершенно точно, что чёрточки указывали верх написания-восприятия слов, т.е., одновременно, правильное положение пряслица на веретене. Тем более два слова выглядят как однозначные понятия. В открывшемся русскоязычном контексте такие слова и метки воспринимаются приколом какого-то грамотея, поигрывающего европейской культурой. Если дополнительно кавычки указывают на игру письменных кодов, тогда читать надо с игрой кирилловских и рунных слов (иное, еть, едь, ежь) с близким латинскому смыслом «вставил-отставил, начал-кончил». Для того места и момента подобный изощрённый мультикультурализм маловероятен. Поэтому латинское написание скорее всего было на привозном пряслице. Насколько это так, можно понять, вспомнив природу пряслица и используемого для него материала.

Подобные шиферные пряслица из разноцветного пирофиллитового сланца, добываемого в то время для всей Европы только в украинском Овруче, делались прежде всего там (см. подробно у Б.А. Рыбакова: Ремесло древней Руси. М., 1948, с. 189-195 – https://djvu.online/file/1oWR0mpBwmRaY). Не случайно у соседей преобладала единая славянская форма названия, хоть и видоизменённая, – пряслен: болг. прешлен, чеш. přeslen, луж. přasleń, латш. sprēslenīca (а у других европейцев бытовало словосочетание-термин: лат. fusum anulum / verticillus  – букв. веретена-прялки кольцо / завиток, англ. spindle whorl, нем. Spindelwirtel – букв. веретена завиток, шв. sländtrissa – букв. веретена кружок). Рыбаков вообще считал слово пряслице неправильным «археологическим термином» (с. 199). Тому есть веская причина, т.к. пряслом, пряслицем, т.е. прясть-стлом (столбом, шестом, стлязью) и прясть-ладцем, называли прежде всего подставку на простой прялке, дощечку под кудель, вертикально крепящуюся к опоре-донцу (не путать прялку с самопрялкой, имеющей веретено-шпиндель, шпульку, приводимую в действие ногой посредством колеса и привода). Прястьладце, устроенное как лопасть с гребнем, помогало выделять, выпрастывать, сучить нить из прядей волокон, из кудели, удерживая её на гребне. Название пряслен, несомненно, появилось раньше прялки (а также прясладца), поскольку тянуть нить из кудели и скручивать её с помощью веретена можно и без фиксации кудели на гребне, и без грузика на веретене. Например, шерсть легко можно скручивать только веретеном, вытягивая нить другой рукой из кудели, придерживаемой локтем. Не случайно бел. прасніца-пряслице указывает просто на «прясть-нить», на предмет до технологического своеобразия. Грузик, который первоначально делали просто из глины (у греков и римлян преобладали деревянные или металлические кольца:  Е.А. Цейтлин. Очерки истории текстильной техники. М., 1940, с. 46 – https://djvu.online/file/smIoSliLxVutZ), нужен для жёсткого растительного материала, прежде всего льна. Отсюда и русское название: прясть-лён, которое в процессе бытовой редукции и влияний разносистемных записей переоформлялось в пряслен, пряслень и т.д., с акцентуацией форманта маленького приспособления. Поскольку такое приспособление для профессионалов ускоряло прядение и на лёгких материалах, оно применялось широко, что способствовало забвению исходного смысла. Украинские слова имя уже готового инструмента варьируют по внешнему виду: прясельце (прясть седок), кільце (кольцо), кружок (по типу чего и все европейские термины, в частности, со смешением с кужелью-куделью, и экзотическое нем. Küzel; см.: H. Bielfeld. Die slawischen Reliktwörter in den deutschen Mundarten im ehemaligen slawischen Siedlungsgebiet westlich der Oder. 1985 – перевод https://nap1000.livejournal.com/15951.html). С появлением самопрялки нужда в грузике (а часто и в веретене) отпала, произошло (на основе смешения формантов уменьшительности -лень/-ладце) смешение терминов простой прялки, и пряслице стало обозначать не прясло (держак кудели), а груз веретена. Думаю, это закрепилось до словоупотребления археологов, т.к. получившийся формант в слове пряс-лице невольно этимологизируется не просто как маленькое ладное, а персональное, личное орудие (что и повлекло традицию подписывания личными именами). Очевиднее всего это отразилось в пол. przęślik (с мотивационной путаницей przędzу-пряжи, przęsła-дуги, lica-лица, liku-счёта).

Красивые цветные пряслены из Овруча были массовы в 9-12 вв. во время максимума славянского товарного обмена и киевского (украинского)  влияния. При этом их могли делать из привозного материала на местах (так же и в Белоруссии, см. Русецких, с. 135). Отгадать схему привоза этого конкретного камушка и место написания огульно не выйдет. Вполне возможно, что он попал кругом через Европу (может, через католиков Польши, может, занесён крестоносцами, которые, как ясно по прошлой серии, бывали в Масковичах совсем не с миром, а некоторые погибшие захватчики даже похоронены там; любопытно, что конец Добринского ордена в 1230-е гг. случился в этой зоне в том числе от меча Даниила Галицкого; см. В. Акунова «Рыцарские ордены в Прибалтике до Тевтонского» – https://proza.ru/2011/06/22/1286). Тем это вернее, что видимые конструктивные особенности этого пряслица примечательны (единственные в сравнении с другими приводимыми образцами). Внутри отверстия видны риски, сделанные, очевидно, для плотной насадки на веретено, чтобы избежать скольжения. Если это не результат уплотнения насадки вспомогательными материалами, то очень похоже на усовершенствование «острого галльского смысла».

На других масковических пряслицах нет ни явной технологической тонкости, ни такой латиноподобной простоты и чёткости написания. Преобладают смешанные руны, да ещё с нестандартными добавками. Например, в следующей надписи последний знак похож на рожицу с глазками / волосиками (сейчас понятнее сказать – весёлый смазливый смайлик).

Все буквы имеют прецеденты в ранее известных европейских памятниках (особо укажу на >-А Надь-Сент-Миклоша) и поэтому читаются однозначно: ПТАХО. Т.е. пташка, птичка. Для маленького пряслица (где-то 2,5 см в диаметре), непрерывно летающего на веретене по кругу, более чем подходящее имя. Однако последняя буква зачем-то превращена в рисунок и несколько отделена пробелом. Очевидно, это дополнительная персонализация пряслица, указание на владелицу (смайлик ассоциируется с девичьим личиком), ещё не на имя. Тогда можно интерпретировать как «птах мой», «птахин» (по типу, Натахи-н, Пашути-н) или, по-современному, «птах ♡». Это, конечно, вторичные персональные аллюзии, искусство словесно-буквенной игры, а не прямая запись слов.

Совершенно сходная надпись и по смыслу, и по форме, но конструктивно проще организованная: ПТЕНИТО, птенице, т.е. птенчик. Некоторую двусмысленность создаёт лат.-греч. N, заставляющая заметить и вариативность Е и О, а потом вместо N предположить Z. Но это ничего не меняет по сути (ПТУЩИТО-петушиное), хотя явно неуместное.

Этот случай представляет собой удивительную смесь предыдущих, как будто копировалось с одного и второго одновременно. Копия выглядит не грамотной, а чисто визуальной: Е перепутана с H и по факту превращена в И. Но, учитывая большое сходство почерков, можно думать, что автор-резчик сознательно корректировал свою работу в том или другом случае. ПТИНЦО, всё тот же птенец в другом виде.

  

Это совсем другой случай. Разночтение прорисей может быть и не ошибкой, учитывая ранее разобранную пользовательскую ошибку в тех же знаках. Первые два знака, выглядят непривычно, но они обычны для рун континентальной Европы. Если идентифицировать по прецедентам, треугольный О-А (во-ва) – это упрощённый глаголический От, а дискообразный Р – спутанный (между этрусским Р-Д и раннегреческим РО). (В)ОАР-ТИЦ (ТХЦ): варь-жарь (вперёд) – тыц, тщс (тормози, стоп). Значения те же, что и в латинской надписи, но русскими словами. Парадигма корня вар- (с вариантами) до сих пор сверхупотребительна в прямых и переносных смыслах: варить-делать, гореть, переваривать, соображать; варять-предостерегать, упреждать (откуда и варяг; подробно см. «Имена славянских народов» – https://inform-ag.ru/publications/343/). Ср. и бел. вар'ят-безумец (варом-активностью ятый, соображением неятый). Второе слово в любом случае  является междометием. Поэтому и то, и другое написание может быть верным. Но во втором случае – прямо звукоподражание торможения. Это точнее по предметной ситуации.

Нестандартная надпись, не на ободе пряслица, которую хорошо видно сбоку при работе, а с плоских сторон. Одна из них всегда снизу, не видна, а вторая видна только в начале работы, пока не намотана пряжа. Это уже наводит на значения. В обоих случаях употреблена в начале прямоугольная (ромбовидная) О (=во, ва, ву, не в глаголическом, а в рунном коде). Формально: (В)ОДЗII-(В)ОПА, т.е. водзий, веди, ўадзі (крути, вперёд) – ўоппа (ой, опа, ошибка, наоборот, нужно развернуть пряслице). Очевидно, оно было хорошо центрировано, и оборотное положение мешало плавности вращения. Примечательны  белорусское произношение первой буквы и просторечное повелительное наклонение первого слова. К междометию полезны параллели вабіць-искушать, манить, вабить-приманивать, звать (< прибирать, прибивать, придерживать, стоять). Если обобщить значения по Далю, мена, мана, обман, ошибка. В подтверждение бел. вапна-известь, вапняк-известняк (т.е. обманчивый камень, меняющийся при отжиге).

Эта надпись выглядит неточной. Три равномерно распределённых крестика похожи скорее на словоразделы (иначе возникают абсолютно непроговариваемые стяжения звуков, где гласных, а где согласных). В таком случае, в начале очевидная неточность (надписи или копирования). Если предположить самое простое: + JIIН + ТЦ[S] +, т.е. гiнь-гонь, гони – тцс (если вокруг второго слова помарки около крестиков не случайны, можно читать итцс). Возникает впечатление, что два последних варианта (и точно этот) написаны с учётом латинского образца, но с его иронической украинизированной переделкой (j вместо фрикативного г). Автор явно придумал реалистическую мотивацию для латинских форм in-eх, подавая чужие слова как русские (если по нынешней политкорректности: украино-белорусо-русские): гинь-итс.

Качество написания (или прориси) таково, что возможно слишком много вариантов букв. Но опыт чтения (да и житейский) подсказывает, что в бытовых надписях нужно не мудрить, а исходить из самого простого. Если различать признаки и слияния по само собой напрашивающимся знакам, то читается, по сути, без вариантов. Предположен только один знак,  написанный с помаркой чёрточки с точкой (в квадратных скобках).  (В)ОПУЦСI [Р]ЖАНI SНУIЦСV – (во=ў)пусти ржани снуиться, сновать нарисованной снизу птичке-ржанке, а также сновать-сучиться ржани-нитке на рожон-колик веретена. Ср. др.р. сновати, сную, ст.сл. сноути, бел. пусціць-пустить, апусці-погрузи.

Кажется по стилю начертаний, что выполнено прежним писцом (да и вряд ли их в Масковичах было очень много). Ещё более запутанное написание: как раз из-за большого количества мелких знаков. Стволы и ветви часто не контактируют, отчего каждый элемент можно считать отдельным знаком. И видимые лигатуры в этом контексте тоже воспринимаются одним знаком. Вот почему нужно вычленять буквы последовательно, исходя из их предполагаемой произносительной удобосочетаемости. Реализация начертаний возможна с вариациями: SIСIй ПIАTаЩАУТ УЩТIй ТАIJIТ (ТАШТ), т.е. сычы-сучи пятьщёт-пятьсот, учти тайщыт-тысячу (пустяк или до счёта). Ср. бел. прасьці-прясть, сучить, пяцьсот, греч. χιλιάδες-тысяча, серб. ташт-тще́тный, пусто́й, су́етный; отец жены; укр. натще-натощак. Строчными буквами указаны возможные призвуки нестандартного знака, пробы выносок или редуцированных. В таком случае это самое лучшее указание на поиски строгой орфографии. При этом произношение и близко не осознаётся в свой возможной точности. Вдобавок опять проявилась путаница белорусского и украинского произношения: спутан у-ы, ё-ы, j-щ.

Если брать средние размеры веретена (около 40 см в длину и не менее 3 см в диаметре в зоне початка, мотка), один оборот равен около 10 см нити. Значит, речь идёт о 50-100 м. Это тяжёлая и большая работа, знаю по собственным детским пробам с веретеном.

Кроме пряслиц в Масковичах найдены и другие камни с пометками. В своё время Е.А. Мельникова безуспешно пыталась интерпретировать надпись из четырёх знаков на фрагменте известнякового грузила диаметром около 5 см.

 

«Знак 1, вероятно, является лигатурой КА или АК. Знак 2 идентичен руне Т. Чтение знаков 3 и 4 неясно, поскольку неопределимо, к какому из них (или к обоим) относится наклонная ветвь, пересекающая ствол знака 4. Возможно, надпись имела продолжение на отсутствующей части грузила. Ниже и правее руны 4 имеется короткая реза, которая могла быть как частью следующего знака, так и коротковетвистой руной S. Как чтение, так и интерпретация надписи не представляются возможными» (Скандинавские рунические надписи: Новые находки и интерпретации. М., 2001, с. 247 – https://www.studmed.ru/view/melnikova-ea-skandinavskie-runicheskie-nadpisi_5a6db7936a3.html).

Неуспех чтения запрограммирован технически. Заметив остатки и других знаков в конце, Мельникова почему-то не отразила даже ясно видимых на фото, приведённом ею же на с. 450.

В начале надписи нельзя не увидеть отчётливую латино-кирилловскую С, а в конце однозначную I (за которой, однако, тоже виден по излому остаток знака). Всего знаков 5 (если второй и четвёртый считать лигатурами), но странно считать знаком случайные потёртости около комплекса 3-4. В.А. Чудинов, идя по стопам Мельниковой, заметил не только это, но и все осветления и потёртости принял за знаки. Поэтому прочитал во много раз больше видимого. «СЕТЬИНЫ ГРУЗИЛА. ЗА СЕТЯМИ МОС, что можно понять как ГРУЗИЛА СЕТИ, (ЧИСЛЯЩИЕСЯ) ЗА СЕТЯМИ МОС(КЪВИЧЕЙ)» (Чтение надписей из деревни Масковичи – http://www.trinitas.ru/rus/doc/0211/005a/02111077.htm). Стоит ли комментировать грамматико-семантический абсурд сообщения (грузила принадлежат сети, а сеть, видимо, социальная или виртуальная). Тем более нет смысла обсуждать более частные фантомы, когда и видимые знаки Чудинов распылял на части и толковал произвольно.

Если касаться только явно сохранившегося текста и разложить лигатуры на явные составные, читается однозначно: СᛅᚴᛏIᚾI, сак тини-тяни, т.е. приказ грузилу тянуть сак ко дну. Семантически кажется несуразным: зачем же груз для сака, мешка для улова? Нельзя посчитать грузом и для сака-мотни бредня в силу малости и лёгкости. Может быть это одно из множества грузов на сети. Но кажется избыточным подписывать все грузы сети. По всем параметрам этот груз больше всего подходит для глубинной удочки, перемёта. Однако мы знаем сак в основном только с поздним значением, которое кажется модификацией заимствованного фр. sac-мешок. На самом деле другие ловчие приспособления сохраняют подлинный старый смысл. Подсак, сачок, сажок-садок – это разные снасти, средства ловить и удерживать, подсекать уловляемую живность (рыбу, птиц, зверей, насекомых). Значит, сак – это сёк, сек, та часть снасти, которая цепляет и сечёт (захлёстывает, охватывает, дёргает), для ловли рыбы это леска с крючком. Не сложно заметить, что и эти слова происходят от того же сака: леска – лес-сак (гладкий, литой, цельный сак < лесяк, прут или палка с крюком, праострога); крючок – кряж-сак (< коряг-сук, острая коряжка, привязываемая к леске). Технологически понятно, что сначала рыбу выдёргивали из потока плотной рыбной лавы лесиной с сучками (багрением, водя сук туда-сюда на цмык), потом вынуждены были подыскивать либо охочую острогу, либо более тонкий лес-сяк с приманкой, лесину, лозину-лежак на воде (итал. lenza-леска). Удобнее волосяная леса (чеш. vlasec-леска, укр. волосінь-леска; аналогичные слова почти всех европейских языков имеют позднее терминологическое образование, типа шв. fiskelina «шнур для рыбы»). Ещё позже для повышения активности подсёка к лесе опять добавили более прочную лесину, ведину, получив вод-секу: вуда-сека – (в)удочка (укр. вудка, белор. вуда, бол. въдица, пол. wędka; белорусское слово не изменилось с самой первой ситуации багрения, но получило значение технологически современной удочки).

Ещё одно грузило.

 

Очевидно типовое сходство предметов и надписей. Первая половина второй надписи прямо сходна с предыдущей надписью, хоть и с варьированием: Z..Т... Но остаток либо стёрт, либо скопирован неверно. Остаточное написание можно даже толковать (и как «сак тяни», и как «жди-секай»). Но вместо чудных фантазий лучше вглядеться в реальный источник.

 

Во всех случаях семантическо-мотивационный анализ слов одновременно с историко-технологическим анализом вещей даёт однозначное подтверждение чтения. Ещё важнее, что эта поэтико-логическая практика (подлинное языко-ведение, в отличие от языков-знания) выявляет фактическое генетическое соотношение языковых форм-мотиваций, которые сообщают действительное конструктивное устройство каждого языка, в том числе – соотносительное. По рассмотренным примерам, белорусский язык сохраняет самое древнее произносительное и конструктивное состояние сходных форм языка и вещей, русский, произносительно редуцируя языкоформы и отслеживая конструктивные изменения вещей, переупаковывает формы и откладывает все прежние либо в одной новой, либо в стилевых вариантах, украинский главным образом накапливает исторические и ситуативные варианты, создавая не слишком согласованный склад речей и памяти. Таким образом, эти языки как взаимопонимаемые и взаимозаменяемые части родового русского языка сохраняют живую ощутимую связь с самой глубокой древностью становления языка и мышления и являются настоящим инструментом научного и практического воспоминания прасостояний родового языка. Как ясно было понято ещё Н.Я. Марром, речь идёт не о праязыке, дробящемся на части и исчезающем. Суть дела в развитии родового языка – в вечной жизни человеческого рода, силой своего отеческого радения и магией языка рождающего новые язы́ки и наречия. Все другие языки так или иначе сопричастны с родовым языком, будучи симбиозами с ним, его ответвлениями, отпадениями на той или иной исторической стадии в тех или иных местных обстоятельствах. И это очень хорошо видно по своеобразному сопричастию славянских слов даже на малом количестве приведённых примеров.

Как видим, надписи на пряслицах и грузилах читаются по тому же принципу и на основе того же репертуара знаков, что надписи на масковических костях. Так же по виду сочетаются признаки разных систем письма: рун, латиницы, кириллицы. Как говорилось, это видимое смешение на самом деле является формой переходного письма от рунного к кирилловскому, в привычной терминологии – форма становления кириллицы, бытования её в некодифицированном виде по набору знаков и тем более – в неорфографическом устройстве по принципам ассоциирования звуков и букв. Несмотря на то что этот докирилловский принцип письма прямо заявлен Храбром как обычный и длительный, специалисты в конкретных случаях не воспринимают смешения, считая написания какими-то другими формами вариативного рунного письма, известными в разных регионах Европы и Азии. На самом деле и эти другие формы являются местными формами  повсеместного тысячелетнего перехода к кодифицированному письму, и они отражают всё те же самые закономерности превращения, что и белорусские образцы. Это бросается в глаза, когда соотносишь не только содержание сообщений с разных концов Европы, но и замечаешь исторические изменения в их поэтике (бегло это можно ощутить по материалам заметки «Документы подлинной истории. Сводка проверенных чтений» – https://inform-ag.ru/publications/387/).

В жанровом отношении это обычные поэтические тексты на предметах от шутливых (остаточно-магических) имён вещи (совсем не имён реального хозяина) до игровых сентенций, являющихся не магическим, а эстетико-поэтическим сопровождением работы. И только в качестве преодоления этой старой поэтической игры (в полном соответствии с законом Потебни о замещении поэзии прозой, накопления безо́бразности) по мере обытовления, массовизации работ и приспособлений, рутинизации процедур происходит упрощение, перевод эстетических игр и поэтических фигур в прагматические ходы и логические ярлыки. Фигуры заменяются терминами  пользования (в-из, верно-ошибочно, вперёд-стоп). Позже, при утрате старой письменной традиции и местной культуры, исчезают и термины (напомню, что большинство пряслиц не подписаны).

Показательно для языковой ситуации, что по сочетанию местных факторов прозаизация случилась в том числе в контакте с иностранными заимствованиями предметов и слов. Но масштабы и суть заимствования никак не соответствуют принятой ныне легенде иноземно-варяжского начала Руси. Чтобы принять заимствования за базу, за основу, нужно было полностью забыть свою собственную базу и принять основой более поздние внешние, иноязыковые мнения. Например, как в слове варяг, не воспринимать русский корень и замещать его производными ромейскими, шведскими, немецкими домыслами.

Как ни странно, это идеальный пример того, что происходило в течение тысячи лет на переходе к кирилловскому знакообозначению не только в системе письма, но и в сфере семантики, смыслов, идеологии. Возникало новое научно-прозаическое мировоззрение, по семантике традиционное, обычное, но по оформлению более строгое и точное. Беда в том, что на стадии оформления не хватило у наших предков традиционной передачи, массовой и единой школы, ретранслирующей своё традиционное знание. Перенос старого знания в новые формы произошёл со сбоем, деформацией, многоплановым семантическим переносом значений и уничтожением или утратой старых памятников письма (например, в Масковичах это произошло вследствие разорения острога). Чем дальше, тем больше стали ориентироваться на внешние, уже кодифицированные иноязычные нормы, более поздние системы письма и более однозначные памятники информации. А самыми авторитетными и ближайшими тогда были сначала ромейские, римские в греческом изводе, т.е. византийские, потом и другие европейские. В конечном счёте всю прежнюю сумму традиционных знаний переписали, переосмыслили и перелицевали по колодке европейских источников, так создав в ПВЛ первый канонический кирилловский свод знаний (не делаю ссылку на А.Л. Никитина и его последователей, полагая, что это уже общие места).

Восстановить реальную историю можно, лишь вспомнив принципы древнего письма и вернув в обиход докирилловские памятники письма. Лексикон Масковичей, несомненно, будет ключевым источником и инструментом восстановления, поскольку многократно испытанные на нём принципы декодирования можно прилагать и к любым разрозненным документам. 

---

Книга по этой теме, добавленная для продажи:  "Зашифрованная история. Направления научного подхода к реконструкции истории и языков с помощью «Влескниги». 2013, 220 с."