В проверке чтений рунических памятников Европы (а они, как и все словесные произведения, являются подлинными источниками историографии и представлений об истории), центрально-европейских памятников я коснулся совсем мало (не считая указателя Березанского камня и руники Надь-Сент-Миклоша, только Гнёздовская – https://inform-ag.ru/publications/23/ и две сходные надписи на наконечниках копий из Ковеля и Мюнхенберга – https://inform-ag.ru/publications/367/). Причина проста. Не попадается в поле зрения более или менее пространных текстов на предметах, которые можно прочитать на основе исключительно комбинаторного анализа повторяющихся знаков и так получить из самого текста подтверждение правильности чтения. Это единственно точный способ проверки, чтобы избежать установочного чтения (по предзнанию, авторитету, нраву, симпатиям). Однако достоверно сохранившиеся образцы представляют собой преимущественно однословные тексты.  Как я уже не раз говорил, чтение одиночных слов невозможно сделать правильно, если не знать наверняка систему знаков-значений и как-то не выработать заранее точную предметную установку чтения (назначение предмета и надписи, стиль и почерк, хронотоп и узус их бытования). Но в конце концов приходится работать с тем, что сохранилось. При названных условиях декодирования множество однословных текстов из одного места и времени можно в рабочем порядке (по прецеденту надписей с сосудов НСМ) воспринимать как нечто целое, поддающееся расшифровке в качестве одного текста.

Большое количество коротких, с виду однословных рунических текстов найдено в 1970-80-е гг. в городище 11-13 вв. при деревне Масковичи у Северо-Западной границы Белоруссии (тогда бывшей также пограничьем Полоцкого княжества; кстати, недалеко юго-западнее и деревня Рубеж). Краткие сведения см.: Дучиц Л.В., Мельникова Е.А. Надписи и знаки на костях с городища Масковичи (Северо-Западная Белоруссия) // Древнейшие государства на территории СССР, 1980. М. 1981, с. 185-216, ссылка для скачивания – http://дгве.рф/arkhiv/1980.shtml. Более подробно у  Дучиц см. «Маскавичы» (Крыніца: Гісторыя і археалогія гарадзішча Маскавічы. Рыга, 2013 – https://pawet.net/library/history/bel_history/dk/16.1/Маскавічы_(агульная_характэрыстыка).html). Сводка в широком контексте сделана А.В. и Ю.А. Русецкими (Мастацкая культура Віцебскага Паазер'я. Мінск, 2005, ссылка для скачивания – https://litmir.club/bd/?b=174609). Ещё полнее короткая системная сводка данных, включая карты, схемы, фото надписей в словарной статье Р. Маисея «Гарадзішча Маскавічы» – https://web.archive.org/web/20120121143642/http://www.spadczyna.com/reference/b_maskaviczy.htm; те же фото надписей в лучшем качестве – https://vk.com/photo-65403299_334271433). Среди множества находок железное и бронзовое литьё (включая форму для отливок), элементы амуниции, снаряжения, наконечники стрел и копий, орудия, предметы быта, ювелирка, поделки из камня и кости. Всё свидетельствует, по Дучиц, о смешанном населении – в этническом и социальном смысле : «Можна гаварыць аб пражыванні тут… крывічоў, латгалаў, земгалаў, ліваў, аўкштайтаў, выхадцаў з вяціцкіх і наўгародскіх зямель.., аб прысутнасці скандынаваў… Аб пражыванні ў гарадку людзей знатных і багатых гавораць сярэбраныя і пазалочаныя ўпрыгажэнні (пярсцёнкі, скроневыя кольцы, гузікі), візантыйскія шкляныя бранзалеты, крыжы-энкалпіёны з пазалотай, выемчатай эмаллю і чэрню» («Маскавичы»).

Совершенно очевидно по раскопанным предметам, что это было небольшое по нынешним нормам, но значимое умацаванае паселішча (поселение, укреплённое частоколом, а позже горизонтальными бревенчатыми пло́тами-клетями) администраторов, воинов, гостей, ремесленников с попутным сельским хозяйством, рыболовством и каким-то местным культурным укладом, вернее всего (самая главная высота округи на стыке нескольких сообщающихся озёр и в центре их восточной береговой линии) – пограничный острог. Дучиц: «У пач. II тыс. пачынаюцца напады крыжакоў...Такія абставіны выклікалі планамернае адначасовае ўзвядзенне Полацкам магутных абарончых пунктаў на сваіх паўночна-заходніх рубяжах…Гэта адбывалася ў сярэдзіне 11 ст., менавіта ў час найвышэйшага росквіту Полацкага княства». Но стоит помнить, что и раньше, «яшчэ ў часы ранняга жалезнага веку на гары існавала невялікае паселішча» («Маскавичы»). Русецкие поддержали идею Дучиц, «што каля сцен маскавіцкага замка мог стварыцца горад, якому не суджана было прадоўжыць сваё існаванне» (с. 37-38). К сожалению, исходное расположение и стратиграфию поселения восстановить точно нельзя (из-за многолетних вспашек слои неоднократно перемешивались, тем более, что городище на холме: в силу эрозии горизонт вспашки непрерывно понижался, даже на склоне культурный слой вдвое-втрое толще). Но приблизительно в центре поселения в двух компактных зонах (у круга плаца-пляцоўцы и чуть дальше, ниже в сторону берега) среди других мелких предметов попалось много обломков костей с надписями (только два случая на костяных изделиях – Дучиц, Мельникова, с. 191), в основном руническими знаками и руноподобными лигатурами, малой частью – кириллоподобными, частью рисунками-схемами и сетчатыми графами. «Выделенные три типа знаков – буквенные, лигатуры и идеограммы – отчётливо обнаруживают связь со скандинавской рунической письменностью ХII-ХIV вв., особенно в ее бытовом варианте» (с. 213). По их мнению, набор знаков и техника нанесения позволяет недвусмысленный вывод: «Мы имеем дело с деградировавшим в определенной степени письмом, навыки которого были частично утрачены его носителями, в результате чего графические формы подверглись упрощению и унификации» (с. 214-215). Озадачивает, что это вывод априорный, до чтения надписей. Тем более, что авторы по другому поводу и сами понимают сомнительность таких ходов мысли. «До прочтения хотя бы значительной части граффити на костях затруднительно говорить, для чего они были сделаны… В Скандинавских странах «бытовые» надписи имели широкий спектр значений от указаний владельца или изготовителя предмета до магического заклинания. Э. Мольтке высказал предположение, что большинство надписей… на костях, деревянных стержнях и прочих предметах из Дании являются заметками для памяти или упражнениями в письме» (с. 215-216). 

По более позднему анализу Мельниковой рунические знаки представляют явный набор скандинавских знаков, своеобразный тем, что в нём преобладают очень простые начертания, с виду случайные пометки или прихотливые лигатуры, но «за исключением редчайших случаев отсутствуют характерные именно для скандинавского рунического письма знаки со сложной графикой, такие, как руны r, þ, b, s, и напротив широко представлены простейшие по графике знаки ᛏ, ↓, ⇑, ᛅ, ᚾ и т.п.» (Скандинавские рунические надписи: Новые находки и интерпретации. М., 2001, с. 214 – https://www.studmed.ru/view/melnikova-ea-skandinavskie-runicheskie-nadpisi_5a6db7936a3.html). На этом основании, в силу многократно выделенных внешних стандартных признаков надписи читаются, где читаются, как тексты «скандинавского праязыка» (на самом деле – по подсказкам древнеисландского, древненорвежского, древнешведского) с обычными значениями: личными именами, владельческими надписями, заклинаниями, игровыми полями, включая и некоторые намёки на латинские слова (там же, с. 216-217). А.С. Катлярчук обобщил не от знаков, а от найденных предметов, в отличие от Дучиц, считая их в большинстве скандинавскими: «Маскавiчы былi вайскова-рамесьнiцка-гандлёвай скандынаўскай калёнiяй Вялiкага Ўсходняга шляху… Усяго на 86 касьцёх нанесена каля 265 рунiчных знакаў малодшага (старашвэдзкага) альфабэту» (Швэды у гісторыі й культуры беларусаў. Мінск, 2002, с. 16-17 – http://www.diva-portal.org/smash/get/diva2:860434/FULLTEXT01.pdf). Русецкие: «Усяго на 86 касцях нанесена каля 165 рунічных знакаў старашведскага алфавіта. Сярод надпісаў сустракаюцца розныя магічныя замовы, варажскія вырабы і іншыя атрыбуцыі» (с. 143). Калечиц: «Асноўнае сведчанне присутнасцi скандынаваў – 86 костак, на якия нанесены 265 руничных знакоў молодшымi рунамi (язычницкiя замовы i вараскiя iмёны), с якiх было вылучана 46 граф.., а асноўная большасць (41 з 46) супастаўляется са знакаi скандынаўскiх малодшарунiчных алфавiтоў, i толькi 11 графаў… суадносяцца з лiтарамi старажытнарускага алфавiта» (с. 90). Как видим, несмотря на мелкую путаницу, связь со скандинавской руникой не заявлена самими древними авторами или содержанием самих текстов, а только замечена, проведена одинаковым произвольным усмотрением спецов по внешним признакам, по прецеденту (вещей и идей), по факту наличия множества, с виду скандинавских рун. И в самом деле, едва взглянув на надписи, отрицать сходство масковических знаков с рунами невозможно.

Это тем нагляднее, что Дучиц и Мельникова дали сводную таблицу форм и значений, сравнивающую репертуар масковических образцов с подобными северо-западными рунами в контексте латинского алфавита.

Однако, если не ограничиваться беглым взглядом, набор местных знаков (как и наборы северных рун) в таблице отражён не полностью (речь не о кирилловских Б, К, N, Е, О, П, Х, Ψ, М, S, ζ ,  или похожих на Ѧ и Ѫ; на с. 205 есть сводка и этой стороны, тоже не полная). Нет квадратной ⌷ (ᛜ ромбовидной или в виде решетки # разной косины), ☉, >, ⇑, ᛞ, ᛟ, ᛊ, ‡ и чего-то ещё более экзотического. Нельзя не заметить в разных деталях и сочетаниях сходства со знаками других рунных, юго-восточных алфавитов: этрусского, североиталийских, тисского (с сосудов Надь-Сент-Миклоша), с ковельского копья. Понятно, что некоторые знаки  Дучиц и Мельниковой восприняты как сдвоенные руны, части лигатур или вторичных добавок, но ведь в надписях есть и очевидные старшие руны ᚷ, ᚻ, ᛞ, ᛟ, ᛊ, ᛜ. Даже внешне весь набор масковических знаков имеет приметы какого-то типового единства разных европейских рунных систем, а поэтому вряд ли распада скандинавских младших рун, а, скорее, становления старших рун (а попутно – и становления кириллицы). Как возникали старшие из южных – это давно замечено и по-разному рассмотрено (вновь упомяну хотя бы Ю.К. Кузьменко и А.В. Колобова, подробнее со ссылками на их работы см. «Срез рун» – https://inform-ag.ru/publications/374/, да и сама Мельникова в своей книге это разбирает чётко: «Общепризнано, что руническое письмо возникло на основе южноевропейского алфавита (или алфавитов) и зародилось в областях, где мигрирующие германские племена соприкасались с античным миром» – с. 11 и далее). Конечно, странно, что в Масковичах превращение рун задержалось на 1000 лет. И это требует анализа и объяснений. Однако Дучиц и Мельникова не увидели реальную сложность, идя на поводу формальной хронологии (отождествляя белорусские и скандинавские кажущиеся одновременные события). Вот почему так удобно подтянуть исключительно к деградирующему младшерунному составу.

Но и без этого методологического замечания видно, что конфигурация каждого знака интерпретируется до чтения текста, как будто знак может быть знаком без значения, в отрыве от него (видимо, и Сюссюр не усвоен). Тем более, особенности любого нерегулярного письма таковы, что в конкретном почерке разные буквы могут выглядеть сходно, а одни и те же – быть разными. Между прочим в таблице это свойство прекрасно отражено звёздочками и размещением одних знаков в разных столбцах и разных конфигураций в одной ячейке. Но это наблюдение лишь в отношении приведённых примеров. За кадром осталось много. Так, для самих скандинавских рун обычна путаница по тонкостям устройства ветвей между ᛘ-М и ᛉ-дз (пс/кс) (бытовавшем и в виде ᛣ) (к слову, на практике все масковические варианты Мельникова опознает только как младшерунный М, хотя сама прекрасно знает норму, см. в той же книге таблицу на с. 8). Нет никаких шансов по личному ручному начертанию опознать не только эти, но и большинство рун. Предварительно допуская все варианты, надо сначала прочитать слово, т.е. понять смысл слова и словоформу (по выше названным условиям декодирования), а потом из этого конкретного контекста интерпретировать начертание знака.

Например, учитель в школе, проверяя каракули учеников, узнаёт (и исправляет) их потому, что сам заранее даёт образец текста – с ясным смыслом предложений, с орфографически выверенными словами, с правильными написаниями словосочетаний и букв. Получается, что учёные представляют себя учителями, которые ещё до чтения древнего памятника знают его смысл, словоформы, орфограммы и графемы. Это очевидное заблуждение. Увы, с самого начала многократно задаётся (по высшим теоретическим соображениям, на самом деле – по школярским) установочная узость.

Тем более неуместно буквы, найденные в русской глубинке, читать как выражения исландского или норвежского языка. Связь, сходство знаков не является основанием и тем более доказательством сходства и даже тождества записанных этими рунами языков. Если записать мёд как mjod, miod, вряд ли слово станет не русским, не славянским. Половина славянских языков применяет латиницу. И огромное количество других языков тоже (тюркских, угорских, азиатских). Но странно пытаться турецкие книги читать по-исландски. Понятно, тот древний викинг, кто не знает турецкого языка и не знаком со своеобразием латино-турецкой графики, может по ошибке читать по-своему, местами, некоторые отрезки букв даже успешно. Правда к здравому смыслу и тем более к науке этот успех не имеет никакого отношения. Не удивительно, что за сорок лет ничего не разгадано, и самая вменяемая, но беспомощная попытка остаётся за Мельниковой. Она хотя бы специально не перерисовывала знаки, не то что В.А. Чудинов и иже с ним. При этом все кромсали тексты мысленно, по заданной партийной или цеховой установке и в меру своей наивности (См., кому не лень, безудержные пустые фантазии Чудинова: Чтение надписей из деревни Масковичи – http://www.trinitas.ru/rus/doc/0211/005a/02111077.htm. Или странные деформации А.В. Платова: Руны славян и глаголица. М., 2010. На что есть вменяемая отповедь Д. В. Скварчевского: Критический очерк о "Славянских рунах" А.В. Платова – https://zmicierbielapol.livejournal.com/103936.html).

Наука же должна начинать с логичного формирования подходящей к случаю установки чтения (что это такое и как это сделать, см. объяснения в ст. «Березанская рунная надпись» – https://inform-ag.ru/publications/339). Нужно обосновать язык чтения, отыскав способ ассоциирования букв и звучаний (звуков или аллофонов, или переходов, или фонем). Это невозможно сделать только по системе знаков, только по её общим признакам, к тому же заранее (и ошибочно!) зная, что руны выражают именно систему фонем (и только скандинавских языков). Да и констатации специфических признаков недостаточно для вывода. Дучиц и Мельникова будто бы это понимают, заранее зная о славянских хозяевах местности. Но, заметив местное своеобразие знаков (вплоть до процентов употребления рунических и кирилловских букв: 20 графем рунных, 5 кирилловских), тем не менее решили, что «для отнесения к тому или иному виду письма существенно не только их количественное распределение.., но и соответствие репертуара знаков стандартному алфавиту» (с. 206). И в соответствии со стандартным «скандинавским» алфавитом читают «по-скандинавски» (увы, избирательно и неадекватно, исключая старшерунный «стандарт»). Очевидно, они отождествляют алфавит и речь, письмо и язык. Поэтому полностью проигнорировали своеобразие, не допуская за местными местного языка на каком им хочется письме, славянского языка на своеобразном «скандинавском» письме, зато приняли на веру, что в поселении доминировали скандинавские гости и, несмотря на полуутрату своих северных традиций, всё же были единственными писателями на своих северных диалектах. Катлярчук (между прочим швед, хотя родился в Новочеркасске), оппонируя им, вообще откровенен и идёт до предела их общей варяжской веры, полагая, что и кириллицей писали скандинавы: «Даць веры, што крывiчы маглi ведаць таемную рунiчную пiсьменнасьць, немагчыма. Таму кiрылiцаю карысталiся акурат скандынавы  – насельнiкi Маскавiчаў» (с. 18). Почему ж такая убеждённость? Дело, конечно, не в вещах, которые показались исключительно упляндскими, скандинавскими (даже если все вещи импортные, как у нас сейчас, это не значит, что и народ импортный). Потому что современным спецам, будь они хоть негры, хоть шведы, не известны, им и их предшественникам ранее не попадались в опыте (скорее были не опознаны в силу привычек избирательности) рунические тексты на славянских языках. Значит, они рассуждают не по фактам и не по логике (в чём и признаются). А предпочитают произвольные рассуждения, основанные на каких-то неместных прецедентах, консенсусном читательском опыте современных читателей и авторитетных мнениях скандинавских учёных. Заранее, по своей учёной установке предписывать язык чтения, тем более судить о норме этих знаков, деградировали они или нет сравнительно со скандинавскими нормами, до правильного прочтения преждевременно, ошибочно. Тем более совершенно бессмысленно апеллировать к древнему или иноземному опыту. Никто в жизни, за исключением книжных червей, не говорит по древним книгам, но только по текущему опыту и ситуативным нормам.

На самом деле нужно учесть все реальные обстоятельства. Место написания, этнос проживания и хозяйствования в местности в рассматриваемое время, социальную и государственную организацию, местную культуру, традицию, функционал предметов в этой культуре и функции надписи на каждом типе предметов. По первым пунктам известно всё. Тексты написаны в белорусском Поозёрье, а не в Скандинавии. Хозяйствующий этнос – русины (вопреки Катлярчуку) северо-западной диалектной зоны. Судя по Витебской берестяной грамоте 13 в., связи с Новгородом были тесные («От Стьпана ко Нежилови. Оже еси продало порты, а коупи ми жита за 6 гривено. А ли цего еси не продало, а посли ми лицеме. А ли еси продало, а добро сътворя оукоупи ми жита»). Типовые особенности языка и письма (в грамоте налицо цоканье, замены О-Е-Ь-Ъ), допустим по А.А. Зализняку, чуть ли не праславянского, см. коротко: Новгородская Русь по берестяным грамотам (https://royallib.com/book/zaliznyak_andrey/novgorodskaya_rus_po_berestyanim_gramotam.html). Административно-государственное подчинение – Полоцкое княжество (которое в то время только стало уходить от власти Киевской Руси после неудачи Всеслава собрать её правильно из полоцкого центра и по древней традиции). Поэтому и культура какая-то восточно-славянская, что не исключает и каких-то влияний вследствие приграничных контактов. Что именно было закреплено в качестве местной традиции, заранее сказать нельзя. Во всяком случае понятно по найденным останкам, что в опыте одинаково применялись исконные и чужеземные техники и предметы, равно котировались дедовские и привозные ценности и одновременно употреблялось руническое и кирилловское письмо, а в силу внедрения христианства – и греческое, да и латинское (например, на ребре одного пряслица ясно написано IN EX, т.е. латинские слова «в-из», вперёд-назад): (Русецкие, с. 136 – https://vk.com/photo-65403299_334271461).

Позиция и установка академических учёных заведомо ложная. Как будто люди не могут пользоваться одновременно разными видами письма – в полном соответствии с удобством и предназначением каждого вида. Руны режут на твёрдых предметах (кости, камне, керамике). Кириллицу царапают на более мягких ко́рах (берёсте, лыках, буках-книгах цер). А вне бытовой сферы греческое письмо, на коже, ткани, бумаге и т.д. Надо ли доказывать, что из всего этого попавшего в землю за тысячу лет в тех условиях могли сохраниться только кости и камни? Но уточнение той ситуации письменности лучше всего объясняет наблюдаемое смешение графем и очевидную игру с разными видами письма.

Поскольку элементы множественного употребления встречаются на одних и тех же предметах, в одной надписи, нет никаких сомнений, что образовательный уровень по норме был очень высок и не ограничивался какой-то одной иноземной традицией. Тем сложнее нам разгадать кажущиеся смешения. Но совершенно неразумно заранее их исключать. Таким образом, даже из общих соображений и сочетания фактов не может быть и речи о деградации любой традиции (пока толком не понятно, какой).

Как видим, предпосылки и условия чтения легко устанавливаются из простого (а не установочного) наблюдения фактов и непротиворечивого свободного (а не установочного) размышления. Но правильное приложение предполагаемого языка к любому тексту можно произвести только с учётом функционала самого предмета, на котором сделана надпись. Например, бумажная книга служит исключительно для записи пространных и умозрительных текстов, даже если её можно использовать в качестве пресса, мухобойки или растопочной бумаги. Символ на дорожном знаке предназначен для указания того или иного дорожного обстоятельства. Надпись на посуде, вещи, машине – лейбл изготовителя, знак пользователя или дополнительное символико-языковое украшение.

В этом случае использованы осколки костей. И.Л. Калечиц: «Неапрацаваныя косткi.., што дапускае спантаннае нанясенне надпiсу мясцовымi жихарамi». А говоря в общем, «адной з прычын пiсання на прадметах было жаданне выкарыстаць «пiсьмо дзеля пiсьма» як доказ пiсьменнасцi або практыкаванне у ёй, а таксама для передачы нейкiх звестак»  (Эпіграфіка Беларусі X—XIV стст. Мінск, 2011, с. 88 и с. 3 – https://elib.bspu.by/bitstream/doc/11076/1/Калечиц.pdf). Не думаю, что писали совсем спонтанно, от нечего делать, но точно для упражнения, ради письма, и для сведения, звесток (вопреки этим соображениям Калечиц просто перенимает чтения Мельниковой).

Говоря точнее, надписи на подручных предметах, какими являются обломки кости (но не поделки из кости) имеют какое-то ситуативное и преходящее назначение, подобное надписи на клочке бумаги, используемой кратковременно для беглого дела или ритуала (узелок, т.е. пометка на память, упражнение, обряд). Поскольку почти все надписи на спонтанных обломках, заведомо невероятно, что это были владельческие пометки или просто имена персон. Бессмысленно маркировать принадлежность обломка. Нужно хотя бы, чтобы обломок был обработан, приспособлен, например, доведён до формы бирки или амулета. Но судя по масковическим металлическим изделиям тонкой работы (с различными символическими знаками), амулеты делались не из кости (в отличие от гребней, ручек), а бирки и пломбы скорее всего практиковались традиционные для Северо-Запада, т.е. деревянные (не сохранились, как и брёвна ограды, древки для наконечников, деревянные вёдра и т.п.). Умозрительно, как предполагала Мельникова, это могли быть памятки, поимённые долговые записи или расписки. Но тогда должна быть бо́льшая определённость предмета займа или хотя бы индивидуальный почерк на каждой. Может быть ещё, что какие-то куски костей несли хитрые заклинания чародея, оперирующего костями животных (есть-таки нечитаемые ряды знаков, считающиеся магическими). Но сомнительно, раз всё так безразлично, незначимое и неценное, брошено в куче, вместе с другими костями и неопределёнными надписями.

Два последних варианта при всей необязательности использования костей для них исключать заранее нельзя. Но прежде нужно понять, какими могли быть ещё менее обязательные упражнения на костях и для сведений какого рода. Разобраться можно прежде всего по сходным функциональным свойствам надписей на всех обломках. Они устанавливаются по стилю и способу нанесения знаков (техника письма), по положению знаков относительно друг друга и на поле (порядок письма, буквальная диспозиция), по расположению имеющихся и представимых образований по родам сравнимости, тут – сочетанию буквенных и небуквенных знаков в пределах одного и всех написаний и возможности воображения единого смысла (что позволяет помыслить значения по аналогии) (композиция текста).

Способ нанесения Дучиц и Мельникова заметили точно: процарапывания и вырезания, т.е. лёгкое или усиленное прорезание острым сколом, шилом, ножом – ме́чем (отсюда и метчик, инструмент для нарезания резьбы), язвящим рунами не только кость, но неизбежно ранящим и руки (руны-раны). Техника, в отличие от продавливания глины клином, высекания долотом по камню, рисования углем или краской по поверхности, очевидно, связана со свойствами выбранного носителя письма (умеренно твёрдого, но не абсорбирующего в себя ту же краску). По кости иначе и надёжно писать не получится: только прямые линии, углы и пересечения линий, любое закругление требует большого навыка. Чем опытнее резчик рун, тем прямее и однократнее его линии, пересечения расчётливее, а сгибы плавнее.

При первом огляде надписи кажутся какими-то каракулями – по коре колами, исполненными неумелыми руками. Знаки отличает неровность, сбивчивость, многократность проведения по одной линии, повторность знаков. А с учётом порядков, ещё нагляднее несоразмерность и неравномерность букв и их чередования, множество прихотливых лигатур, смешений рун и кирилловских или латинских букв, сочетание букв и детских рисунков (в том числе буквы-рожицы, смайлики), сеток с точками и пробелами. Всё это говорит не об ответственном (профессионально-деловом, ритуальном, магическом и пр.), а об игровом, учебном характере написаний. Учитывая место находки костей сбоку и ближе к верху холма с прекрасным видом на озеро, ясно, что рисовалось прежде всего то, что наблюдалось. Если суммировать все рисунки, преобладают люди в лодках, какие с извилистыми орудиями, какие с мечами и щитами, какие без ничего. По позам – рыбаки (местами и сети, и рыбы), воины (а при них будто камни с метками, трезубами), встречающие на берегу, персоны (при венцах, кольчугах и регалиях), мелькнули даже нагие обоего пола (купальщики в часы заката). Всё это разные виды из школы на озеро.

Вероятнее всего, и писалось что-то близко насущное, но не первое наблюдаемое (это делает уже более опытный созерцатель), а главное мыслимое. И что же мыслит ребёнок, если занят письмом, отвлекается на внешние виды и рисунки, но заставляет себя вернуться к буквам? Очевидно занят тем делом, которое вынужден делать – письмом. Если неумел и незнающ, да ещё рассеян, то просто царапает что попало, но хотя бы набивает, тренирует руку. Если сконцентрировался, то может уже написать что-то ровное, раздельное и хоть сколько-то осмысленное.

С этой точки зрения уже можно провести простейшую типологию написаний. Тем это проще, что Калечиц, подытоживая работу предшественников, сортировала их: «Усю сукупнасць эпiграфiчных помiнкаў маскавiцкага гарадзiшча можна падзялiць на некалькi груп: рунiчныя чытабельныя надпiсы, рунiчныя нечытабельныя надпiсы, кiрылiчныя надпiсы i лiтары, рашоткi, малюнкi» (с. 90).

Легче всего соотнести правильные читабельные надписи (по Калечиц, таких 11 штук, с. 97). Тем более, что на разных осколках повторяются одни и те же слова, по-разному написанные. Если это в самом деле школьные упражнения, тогда они могут быть и разноязыковыми пробами, и неумелыми повторами. Тогда, сравнивая повторы, регулярности, отклонения, можно догадаться и о языке, и о предмете написания. Начну с самых определённых. Последовательность – от более чётких к прихотливым и даже ошибочным вариантам. Нужно оговорить, что фото надписей, где они есть, всегда не читаются, а прорисовки у Мельниковой часто отличаются от тех, что даны Калечиц и Русецкими. Тут приводится чаще всего наиболее чёткий вариант, но чтение делается с учётом всех.

Начну, как и Мельникова, с пары отчётливых надписей, явно написанных «одной рукой» и с варьированием одних слов.

Мельникова читает как  мужское имя Jokell-Йокель, зачем-то подтверждая тем, что такое имя употреблялось в сагах (с. 217-218), но никак не мотивируя, почему это написано на местной кости.

  

И тут читается имя в косвенном падеже, а два штриха перед словом понимаются как число долга: «2 – Gilljoti, 2 - Гилльоту» (219). Вполне возможно, что некто написал памятку для себя. Тогда появляется простейшая мотивировка надписи. Но т.к. она не привязана ни к носителю, ни к установленной предметной ситуации, доказать её невозможно, можно лишь доверять.

Однако можно и проверить, соотнеся два сходных слова. По технике нанесения (в подтверждение наблюдений Мельниковой) видно, что сначала ученически равномерно, но неумело, со срывами и без планировки будущих элементов, резались стволы, а потом добавлялись ветви, отчего буквы местами нерасчётливо наползли друг на друга. Тем не менее легко выделить сходное сочетание kil. Тогда первое слово распадается на ja kil, второе – на kil ioti или kili oti. В стандартной «скандинавской» озвучке меньшее затруднение речи в ja kil и kili oti. В таком виде слова однозначно выглядят славянскими. Я, ед. и мн. числа kil (поэтому не англ. kill), косвенный п. oti. Этот набор слов легко и сразу не понимается, поэтому и не замечается. Но, во-первых, руны не читаются буквально по транслитерации (она только ориентир), возможны варианты озвучки (у Мельниковой i=j, a=o, l=ll, k=k/g). Во-вторых, нельзя ожидать только знакомых нам или современных форм слов, тем более – только записанных где-то, в каком-то авторитетном лексиконе. Тем более, что и язык ещё не опознан (в ближайшем контакте местности – литовский, польский). Если исходить из уже наметившихся грамматических конструкций, легко установить, подобрать и уточнить произношение слов в соответствии с тем, насколько это позволяет диапазон озвучки каждой руны. А уж потом можно осознать и местные исторические коннотации. 

По-польски (идя на поводу латинской транслитерации) ja kil с натяжкой (вернее jestem kil) – я киль, например, киль птицы. Т.е. ученик пишет то, что видит: я кость. Слово, стопроцентно славянское, кажется неуместным. Написано ведь не на киле птицы, а на осколке кости лося. Но в тот момент, очевидно, ещё не произошло переосмысления, и слово имело родовое значение. Это хорошо подтверждают близкие или тождественные производные корни, указывающие, что корень звучал или воспринимался по-разному: укр. кіл-кол, кила-опухоль, грыжа, бел. кіла-грыжа, лит. kaulų-кость, латш. kaulu-кость, колено, голень, осколок. Можно приводить другие слова и из других языков, но уже легко понять мотивацию. Киль – это коль, колимая, а не резаная часть туши, колимый кол-куль ради еды в нём, ради костного мозга, килы внутри (легко понять, что лучшая коль – самая доступная, открытая, сохранившаяся в названии: киль птицы с цельным куском грудинки). Несомненно, это очень древняя мотивация, раз уж, начиная с ко́ла находимых костей, стали охотиться и убивать, и постепенно кил-кол кое-где вообще генерализовался как убийство-kill.

 По написанию видно, что ученик колебался написать ᛏ-Т или ᛚ-Л в конце слова. Это значит он знал значение киля как кости, но почему-то ощущал сходство их звучания. Не удивительно. Бел. косць-кость значит то же, что и киль, а звучит и с Т, и как хочешь. До орфографии могло писаться как коць, коцць, котсь (откуда и коцать-колоть, метить, царапать), как греч. ὀστέ(ον) (с проглоченным первым звуком в придыхании), лат. os, а почему не ia kit(ts). Ср. укр. кість-кость, кисть (руки), бел. кісць-кисть (руки). В том же духе, но в другие звуки, слияния крыж-крест, пол. krzyż, kość. Таким образом, и ассоциации в голове писца мотивируют и поддерживают его написание (я киль) как ролевое суждение самой кости, с аллюзией «я коц(аю)», ме́чу кость. Но и без учёта этих фантазий нужно зафиксировать украино-белорусский акцент, который не так-то просто передать без специальных знаков (в аффрикате Ц звучит Т и С), а порой и без специальных оговорок (укр.  кисть звучит как [кысть]).

Так и второе словосочетание не понять без учёта акцента. Kili oti линейно звучит как кости оти. Неужели кости отца? Но руна ᚫ ситуативно может означать О, А, АЕ, даже лат. F. Учитывая длину ветвей, тут скорее намёк на удвоенное У (ᚥ, w). И руна ᛐ является вариантом ᛏ. Явно не случайно один ученик написал несколько иначе. Белорусский акцент подсказывает однозначную реализацию: кили вучи, с твёрдым ч, вутши, кости учьи, ученические, учебные, вучэбны (по переносу названия кости на знак – кили вучьи, колы-знаки учьи и отчьи, древние). 

Ученический характер, похожий  на пропись, виден и в следующих надписях.

 

Стволы IIΛI распределены равномерно, в одном стиле, с чередованием прямых и косых, так приготовишки пишут палочки. Второй знак правой надписи выполнен иначе, явно втиснут позже. Может, для придания смысла, сначала одного, потом другого: ᚴIΛI > КIΛI, т.е. кости. Но из-за несуразности таких К можно предполагать то ли ДУИ / ДЛИ, то ли ЗЛИ. Впрочем, другая прорисовка   позволяет иную легенду, о которой нет смысла гадать, пока не будет точных данных. По правилам поэтики правильно то чтение, которое полностью оправдывает написание. Но если написание в чем-то неправильно (записано или скопировано с ошибкой), то легенда толкования будет до определённой степени зависеть от ошибки, пока не накопятся фактические данные и представления о языке, позволяющие ошибку заметить и преодолеть.

Нет никаких сомнений, что это были не вполне личные произвольные упражнения, а типовые. Поскольку сохранились ещё слова, имеющие сходный корень. Например: . Похоже на недописку КИль, если только тут не пунктированная руна (Мельникова сомневается), обозначающая какую-то лигатуру: возможна IС, т.е. киц-кість. И тут колебания между Л и Т, по-разному указанными.

А вот , КИДЗ-кість. Если это только не кits-коза с эстонским акцентом. И если тут не М (младешерунная, как предписано авторитетом Мельниковой). Несомненно, сама кость не скажет, что правильно. Даже если надпись на кости козы (или шведа), это совсем не подтверждение, что написано коза по-эстонски или М по-шведски. Зато гораздо вернее, по местному узусу, что написано по-украински и написано осмысленное слово. Но ещё важнее, что это слово тождественно уже найденному лексико-семантическому контексту и соответствует замеченной предметной ситуации. Напоминаю азы. По Соссюру, значение соответствует и вытекает из текущей значимости знака, а значимость определяется всей существующей, практически установленной и закреплённой в опыте и традиции системой знаков и значений (языка, высказываний, идей, фактов, событий). А, по Фосслеру, т.к. «все элементы языка суть стилистические средства выражения» (Эстетический идеализм. М., 2007, с. 32), конструктивная значимость любой знаковой системы устанавливается (хоть в её происхождении, хоть в ситуативном употреблении, хоть при анализе) прежде всего стилем, в данном случае – стилем начертаний, уловками авторов, стремящихся «прихотью» линий указать на читаемый смысл.

Другие, более сложные случаи с сочетанием kil будут ниже после постепенного обнаружения всех озвучек.

А пока ближайшая  группа простых слов, сходная не только написаниями, но и рисунками. Перекрёстное соотнесение ряда надписей и ряда картинок позволяет читать с ещё большей надёжностью.

Мельникова, допуская в лигатуре руны ᛚ, I, удалённую от них левостороннюю ᚦ скорее считает предметом и недодумывает целое: «Изображаемый предмет неопределим. Интерпретация надписи не представляется возможной» (с. 240). Однако вполне однозначно изображён человечек с мечиком. А зеркальное изображение букв – обычное дело у детей. В зеркальном написании читается ᛐIᚦ, тыч (титш), т.е. тыкающий, человечек с метчиком, возможно, сам пишущий ученик (очевидная игра – не просто детское воображение: резчик-тыч, ученик – это будущий воин). Возможно, практиковалось и зеркальное, тут обратное чтение, тогда будет ЧЫТ, читающий. С учётом разных возможностей озвучки рун и предполагаемого белорусского произношения дополнительно мыслится не только чыт-читатель, но и счит-щит(ок) чтения, сама страничка косточки.

Что подобная игра слов была нормой, видно из другой надписи, сделанной той же рукой.

   

С виду вариант прежнего слова (тиц/ тилп/ тиап, макаронически тиат/ тиаг) и  рисунка. Человек с чем-то гибким (лесой, бичом), а перед ним за словом ещё более мелкий человечек. Поскольку не рыба, то перед нами не рыбак и, конечно, не ученик, а тыч-учитель с плетью, готовый тлить-наказывать; тут уж игры прямого и обратного чтения (тыц / тліць, цыц, пещ>пищущий, пич>бич, лить / лічь). Ср. англ. teach-учить, бел. біч, пол. bicz, pejcz-плеть, tłuc-бить, толочь, укр. плiть, батіг, тлумач-толмач, лічити-считать, но лікувати-лечить. Последняя оппозиция лить (тлить, пороть) / личь (считать, лечить) точно указывает, что единая мотивация ещё осознавалась. Личити и лечить было одним: отчитывать-отсчитывать наговор, заговаривать  нрав-лико (лицо) для воспитания или от болезни. Поэтому и личность – это леченый, воспитанный, т.е. отчитанный-отсчитанный словами и розгами.

Макаронически (с И) написано что и раньше: тич-тыч я. Вряд ли писал учитель, тем более – играя азбуками. Правильными рунами (которые Мельникова не узнаёт, с. 231):  ᛏᚴIᚦ ᛆ – ткич я, тыкающий, испещряющий. Ср. лит. kišti-ткнуть, пол. tknąć-тронуть (ткнуть).

Мельникова, вопреки очевидному Е/ Щ-трезубу сверху, первому Т и последнему G [h, г, дж], подтягивает по установке к чужим языкам: «Надпись читается fökia, др.-исл. tekja, сущ. жен. р., «доход, поступление в казну». В этом случае кость с надписью может быть своего рода биркой» (с. 232). Первая буква – лигатура-шифр слова есть, укр. є, бел. ёсць: ЕЩ(сь) ТКИДЖ (твёрдый чш), т.е. (я) есмь ткич, с акцентом высокого государственного статуса. Это наводит на мысль, что слово было ходовым местным термином, например, обозначающим ученика писца-дьяка. Но в чистом виде ткич не сохранилось, т.к. замещено формой ткач с другим значением и вследствие исчезновения специальности письма на твёрдых предметах (костях, досках, керамике).

То же, проще и с вариантами, включая обратные: , тидж-тыч/ щит, ткидж-ткич/ джкиц-ткич. Предпочтительнее последний вариант, т.к. прямое и обратное чтение совпадают, что в деталях оправдывает фокус написания. Мельникова, не видя местно-концептуального сходства в надписях (рисунках, иконках-идеограммах), идёт на поводу установочной фантомной видимости и путается в своих предположениях: «Знак 2 может представлять собой сочетание рун k и i, i и а. Интерпретация знака 3, имеющего форму косого креста, как и в других случаях, неясна» (с. 238). Удивительно, но этот знак, явный Gebu, нигде не воспринимается ею по норме в значении G (потому что старшерунный!).

Ещё варианты.

  

Мельникова: «Интерпретация невозможна» (с. 237).

Явно украшенный значок, макароническая, рунно-кирилловская эмблема (причем два последних знака, ЗH, в архаическом, этрусском  и греческом виде). Жирно выделено  ТЦКСИДЗИ – ткичи сичи, сiчы. Удвоение части резов является подсказкой двойного чтения, а написание указывает украино-белорусское произношение. Сечь, січ  – сохранившаяся почти до современности единая централизованная система приграничных казачьих поселений-острогов, засек, несущих дозорную службу за счёт самообеспечивающего хозяйства по праву пользования всей острожной круговой землёй.

Если тонкий линейный рез перед словом тоже буква (а в пользу этого – по четыре прерывистых рамки украшения по бокам и пробелы между ними и надписью), то возможно ещё одно чтение (объясняющее не только разную жирность букв, но и удвоение и разворот стрелок Т): ит цкичи сичи, от ткичей сечи, но вернее – итц-из кичи сичи. И украинский (ит-вiд-от), и общерусский (із) вариант свидетельствует о гордой причастности учеников к своему цеху и общей властной организации. При этом кича, глубинное, изолированное местечко, ещё не имеет негативных коннотаций и тем более значения заключения, зоны, тюрьмы. Территориальный край, глубинка сечи, является самой устойчивой, консервирующей кычей (кучей, кочей, островом на воде, коном в кнее-чаще, шеломом-холмом острогом), засекой сечи, охраняющей её суть физически и духовно.

, ᛏᚻII, тhии – цхии, т.е. чих, бел. цьху-тьфу. Сложнее игра:  , тиихц / тhииц – тиихць-цхиить, тихий, тайный чих. Ср. пол. tkwić-таить. В силу двусмысленно написанной ᚻ несомненны какие-то дополнительные ассоциации: к слову ткич, сичь и т.п. Ср. пол. Sicz-Сечь, siec-сечь, ciec-течь.

Напомню, что всё разнообразие написаний абсолютно нормально по норме рунного письма, не является ошибочным или предписанным варьированием, а возникло исключительно по индивидуальному ощущению звука в словах, заданных для написания, но деформированных ситуативной целью конкретного писца. Трудно пока предположить, были ли какие-то школьные требования к орфографии, нормализующие её. Но раз осколки были брошены и потеряны, то они мало ценились самими изготовителями.

Другая серия.

  

Мельникова читает «имя Oddi», мотивируя опять только распространённостью имени в Скандинавии (с.  224). Но в уже имеющемся контексте нет никаких затруднений: УЦИ (у́тши), т.е. учи, уроки, учёба, ученики.

Подобное по-другому: . По Мельниковой, uR, но «интерпретация надписи не представляется возможной» (с. 238). Установка не позволяет опознать сложный звук z, rz. УДЗ – ушч, уч (с твердым ч, шч, щ).

  

Мельникова не комментирует макаронизм знаков, что «удвоенная nn» тождественна кириллловско-латинской N. Но это прямо наводит на способ образования кириллицы из рун, что уже просматривалось не в одном случае (самое яркое в эмблеме ткичи сичи). А в целом, по Мельниковой, слово «соответствует древнерусской передаче имени Oddi в притяжательной форме Утинъ встречающейся в тексте русско-византийского договора 944 г.», а четыре штриха – числа «владельческой надписи» (с. 223). Хоть и подыскан русский прецедент (мнимый, если его разобрать научно, см. «Выключение установок. О чтении имён русских летописей» – https://inform-ag.ru/publications/336/), чтение не становится точнее. Написано УТЦИН-ИИИИ, т.е. учень-ученик / учень(е) (с твёрдым Ч, с протяжным, отчаянным выдохом протяжённости ученья или количества учеников). Ср. пол. uczenie, uczeń – ученик, укр. учень-ученик.

Мельникова: «Надпись состоит из четырех зеркальных рун и четырех рун, повторяющихся по две каждая… Этот набор присутствует в запретительных заклинаниях… Однако установить содержание или хотя бы характер заклинания невозможно» (с.220-221). Указанный символико-эмблематический вид букв в самом деле намекает на какой-то высокий стиль. При этом трудно не заметить возникающих в зеркальности и удвоениях кирилловских букв Ѫ, , N. Написано УШТЦИНН-учин, ученик (и учтин, учтивый, образованный, укр. ввічливий, бел. пачцівы). Вероятнее, благодаря сложной первой букве, удвоенной у – вучин, бел. вучань, а с допуском неявных букв – учениаи, учения, но маловероятно учёные (ср. бел. вучоны).

Мельникова: «Сетки напоминают доски для игры в шашки или шахматы… Возможно, что они использовались как одноразовая имитация игрального поля… Либо имя Oddi, либо… "нечетное число"»  (с. 226). Возможно, текст не полон. ВУОТЦИИ / УОТЦТИИ – вучии, учтьи (забавы). Сама по себе разлиновка и заполнение ячеек полностью соответствует распространённой у школьников тихой игре в крестики-нолики. Поскольку на всех сетках сохранились лишь точки-ты́чки, тыки, возможно, игра была в тык и дотык-касание, т.е. тык и кол (колка-галка), сделанный легким царапанием, а потому и не сохранившийся или не замечаемый. В пользу этого говорит другой вариант игры на рисунке с колами (без точек), но со сражающимися человечками и надписью: #ХIА – вуджиа-вужа, т.е. ужа, змея (< вожа-возя, возня).

Ещё более наглядна сводка атрибутов игры: метчика и двух типов полей с разными рисками.

Вот ещё вариант.

 УЧ-ВУДЦЬ написано с О в виде сетки, а Т в виде силуэта. К застрявшему раком в вуже (или уже-нии) идёт тыч с палкой.

Т.к. подобных вуж, рядов чёрточек, частоколов немало на разных осколках, далее тоже какой-то вариант настольной игры.

Написано сбоку кости, а на плоской стороне – сетка с несколькими точками в ячейках. Мельникова не опознаёт в кружке с точкой и чёрточкой ни руны, ни рожицы в профиль: «?ttnаа…Чтение надписи невозможно» (с. 227). Игровой характер надписи скорее всего является названием тут же нарисованной игры. Очевидно, что и сходство с предыдущей надписью с сеткой не случайно, там то же имя игры. ВУЦТНИА - уч-т(к)ниа / у́чтни. Видимо, какая-то учебная тягня, тянучка с тыком и учётом-счётом ячеек от тыка. Ср. бел. тнуць-тянуть.

Подтверждением может быть надпись с рисунком тыча, готового тлить-сечь.

Лигатурная запись намеренно запутана и переходит в рисунок. Возможно двоякое чтение: тынил ты / тужил ты. Т.е. если тянул время, тынялся, рисовал тын в игре, скучал-тужил от безделья, то и будешь тужить от порки. Ы дважды передано латинским знаком V, сходным с кирилловской ижицей.

В том же ключе композиция.

Человечек с бичом в поисках тыняющихся, прячущихся по углам игроков (чтобы оприходовать вожжой за вужу). Так и написано вразброс в кирилловском коде (с греческой Н) ТАNН-тя́ни. Несомненно, и с игрой слов в рунном коде: няне, т.е. укр. неня, дядько-воспитатель.

Плохое качество фото и прориси, поэтому предположительно: УТ(Ж)I – уци-учи / ужи под контролем тыча с мечиком и палкой.

 

Ещё к тому же тонкое искусство вязи рун c греческими и латинскими буквами в многосмысленные лигатуры на русском языке. IГRAV U-RZ / URAI U-RZ / UZAL U-RZ / IГRAL U-RZ – игра в уж / юрай-юркий уж / ужал уч / играл уч. Судя по размещению на латке, на поле кости, первоначальный замысел состоял в вязи только первого слова, видимо, имени писца. Впрочем, другая прорисовка указывает на что-то незамеченное.

УДЖИТ У. Либо недописка ужит / учит уч, либо учить У. Т.е., учитывая не рунный, а (латино-) кирилловский Т, слово начинается на У, а не на ВУ (поэтому вряд ли здесь латинский игрек). Видимо, диалектное произношение всё же пытались переучить, хотя правильной орфографии ОУ и не чудится. Однако есть сомнение в этом чтении, т.к. у Калечиц картинка вообще нераздельная.  

Три надписи с кости лося по трём сторонам и насечками на другой, самой узкой стороне.

  

Мельникова: «Вероятное чтение teitu. Перевод: Радуйся!» (с. 228). Несмотря на ученическую повторность линий букв, их кажущееся случайное наползание одна на другую, восстанавливается вполне ясная фраза. ᛏᚴIᛏᚢ ᛗ⌷I – ткицы(а) мои, т.е. мои надписи: корявые, с обнимающимися буквами (очень самокритично). При этом всё довольно рационально. Окончание множественности в первом слове, М во втором переданы с виду лигатурами рун, которые, сохраняя рунное начертание, соответствуют и кирилловским буквам.

 

Мельникова: «Надпись читается oоttunnn (?)… Чтение текста отсутствует. Можно лишь предположить, что эта надпись также имеет магическое содержание» (с. 228). На самом деле тут оригинальный повтор уже ранее замеченного: ВОЦЦУННИ – вучынни, ученье.

 

Мельникова: «Читается как nnt или как nit... Не образует читаемого слова» (с. 229). ДЖИТ –  щит, счит / тыч. Помарка в И не намекает на К, а, может, попытка указать на Ы.

 

Вариантов последней надписи много.

По Мельниковой, «решай, суди». Однако первый знак скорее вариант ᛊ, ζ или ‡-Z, чем R, а последний лигатура. ДЗДЖТУ – зщ(и)ты, чти-читай и считы.

  

Как замечено, одна из постоянных ошибок Мельниковой читать старшую algiz [z] как младшую  мaðr [м], без доли сомнения и проверки слов, вопреки физической нечитаемости стяжений звуков. ДЗДЖТ – чщ(ы)т, щит, счит, счёт. Очевидно, что огласовка рун приспособлена для типично славянских шипящих. Написание без гласной – либо ошибка, либо формирование навыка осознавать редуцированные призвуки. Как известно, это и вызвало специфическую орфографию еров в части славянских языков, а  в другой (в сербском, чешском) – вообще безъеровую, т.е. по видимости, безгласную.

 ДЖДЗИ – щчти, читай и считай.  ДЖТИ – тоже щти.

 СЩУ – счу, считаю.

 Навеяно прямоугольной формой осколка (который нужно вращать для чтения) и плотом наблюдаемой ограды. ZVT / TVN, т.е. щит-чит и тын, игровой, с помеченными стрелкой палками, похожими на брёвна, и реальный, в который – тыч! – возилась стрела. Доминирование латинских букв спровоцировано, видимо, как и прямоугольный счит, реальной ситуацией (приходом тех, кто пускает стрелу в тын).

Ещё из учебных слов счета и письма.

  Калечиц: «Можна дапусцiць напiсанне iмя Петр, але недакладна» (с. 94). ПЕЩ – пишь, пішы (точнее, ис-пещ-ряй) / ЩЕП, отщеп, кусочек.

 

VКАДЖ – вкаж, укажь или указ (от выкаж, высказ). В написании явный элемент докирилловского, смешанного греко-латинского письма, который сохранился надолго в орфографии ижицы (Паѵл, Паул, Павел, мѵро). Ср. и укр. вказати-указать.

   Как будто вариант, но первая буква – лигатура. ДУКАЖ – бел. доказ, доказательство. Несомненно, ученики осваивали официальную лексику.

Мельникова: «Последовательность рун 1-6 читается, таким образом, как kuRatio, которое можно интерпретировать как латинское слово curatio «забота, уход; пастырство» (с. 245). Да зачем же писать такие (в отличие от ходовых общих терминов) неделовые абстракции на клочке косточки? КУЩТА ГИАЦ – вряд ли формально возможная съедобная гудзь (гузь, гусь: написано на ребре овцы), вернее коцта хисть-кисть – коцаная, помеченная  кость. При этом пробел допускает деление КУЩ ТЪКИАЦ, косць ткяч, кость потыканная. Варианты чтения тождественны по смыслу, что и подтверждает авторский умысел и искусство писца. Тем примечательнее две лигатуры. Первая намекает на неполногласие, ощутительный редуцированный звук (ер), вторая – собирает как букву, конечно, ещё не Я, но малый юс.

 

Мельникова: «Фрагмент изделия из ребра овцы… Знак 1 может быть прочтен как лигатура aui. Наиболее вероятная интерпретация этой лигатуры - Ave,  начальное слово широко распространенной молитвы «Ave Maria» (с. 231). Как всегда, главная проблема не наблюдение, а установочное сложение букв в слова. Опять по скандинавским прецедентам придумана молитва, зеркальная b (хотя О предполагалась) вопреки нечитаемости стяжения букв. А также без учёта видимой обработки кости, напоминающей ручку инструмента, на котором подобная молитва абсолютно неуместна. Всё гораздо проще. АУИТИ ТОЩ – овець тощ(ий) / овеч(ий) точ (точёный, обработанный, остриё). Ср. бел. авечка, аўчар. Нестандартная I намекает на невыраженный гласный, еровый звук.

Фото и прорисовка сомнительны. Описания я не нашёл. Предмет больше похож не на осколок кости, а на поделку, пожалуй, даже с дырочкой в правом краю, для подвешивания.  Если идти от самого поверхностного просматривания, принимая буквы по преобладающему сходству и разбирая «лигатуры» по удобочитаемости, то в верхней надписи можно усмотреть ᛞ∆⌷ᚷ ᛞ⌷ТᚢЖᚴ. Предпоследний знак (похожий на глаголический Ик, озвучивавшийся по разным локусам и узусам как И или К) замельчён вследствие пропуска и последующей вставки (видимо потому, что последний К написан странно, почти как тот же иК). Кириллоподобная ∆ в качестве Д, очевидно, ошибочна, т.к. бессмысленно написание и чтение двух Д подряд. Позиционно там скорее Л. И в самом деле знак напоминает упрощённую до прямых линий, без кружков, глаголическую Ⰾ-Л, может, со специально выделенным произношением (наиболее специфичен польский ł, который ситуативно соответствует белорусскому ў). С этими допущениями читается легко (с гиперкоррекционным озвончением Т перед Л): ДЛОДЖ ДО ТУЖИК – тлочь до тужек, толочь до потуг, потяжек (судорог, пота, потёков толчённой массы).

Правда в русском языке слова «тужек, тужка» в чистом виде нет. Близкие бел. таўч(ы) да цяжек (толчи до тяжести, до массы-жижи) или пол. tłuc do tuszek-полноты туши, cieczek-течек тоже не дают полного соответствия, ни произносительного, ни лексического (ср. и tłoka-толока-поршень, толчея, толпа, tłuk-пест). Хотя предлог этих языков добавляет важные коннотации: до – это ещё и для. Понятно (белорусско-польский акцент доминирует), что речь идёт о пестике: толкушка-толочка для чего-то. Значит, мнимое «тужки» – это указание на категорию предметов, которые можно истолочь до выделения жидкости, масла. Очевидно, это какие-то семена и листья, вероятнее всего, ароматные и жёсткие, сушенья. По типу подходит современное душица, ср. бел. мацярдушка (матерь-душка), пол. duszka, turzyca-осока. Выходит, и тут душки (семена, тушки, кожурки, шелуха различных душиц, ароматных трав). Тогда будто бы написано с двумя ошибками. Но на самом деле пока было только предположение написания. Условно выделенную из лигатуры Т можно опознать иначе – как ∏, что вполне может соответствовать упрощённому до линий глаголическому Ⰴ-Д. Тогда написано тлочь до дужек. Хотя мыслится Ш, Ж написана не случайно. Очевидна аллюзия со словами дужы и дужа (сильный и очень) – ради уже обнаруженных игровых коннотаций, которые организованы несколько иначе (пестик для сильных, потужных до дюже крайнего состояния толчения, до дежи-каши-жижи). Поэтому же и последняя К написана двойственно, и как гамма, игрек Y.

Вторая сторона полностью подтверждает это чтение. Снизу пестика нарисована кромка погружения, две дуги-дужки, и разлетающиеся лучи-брызги. Сверху две буквы ZА, слитые с помощью стрелки, направленной вниз: ЖЦА / АТЖ – сжа-отжь (= жа/ать, жа/от), т.е. сжать-отжать.

В целом на первой стороне: толоч для душий-дужих (духмяных, лучших, крепких) / толочь до дужей-дужек (нарисованных на пестике), до дюжих вытяжек. Как видим, название предмета нетривиально, образуя сложную поэтическую игру. Несомненно, она замыслена и исполнена не детьми, а каким-то зрелым мастером, изготовившим пестик и снабдившим его (может, посредством профессионального ткича) магическо-бытовым украшением, повышающим ценность предмета для приобретателя. Предмет и надпись не школьного круга, и это гораздо вернее сообщает о господствующей, взрослой норме образованности в местечке. В ходу были все распространённые тогда виды письма, которые не воспринимались различными, взаимоисключающими, а были единой системой элементов, используемых ситуативно, в соответствии с поэтико-риторическими целями автора.

Надпись неполна и сомнительна. Предположительно, если читать по вертикали (тут справа): ПТУШУ… (в прямоугольнике четвёртого знака не хватает штрихов для Ш) – бел. птушаня-курица, птенец, петушок. С учётом предыдущего случая понятно, что это тоже пестик, но малый, а не дюжий, к тому же сильно изношенный. Возможна игра слов: пестик-птычок-птенчик. В таком случае написание ПТЫЦО[К]. Это наводит на мысль, что и слово пестик возникло от птицок (от бедра птицы, которое удобно использовать в качестве пра-пестика).

Плохое фото плохой прорисовки. В простоте возможно ТКИЛИТО(v) II – тки-латцо(в) 2. Потыканная, помеченная лыта вторая. Лыта, лата, лита(ра) – доска для письма-чтения литер, происходящая от костяной лытки, части конечности, преимущественно безмясой (ср. фин. luuta-кость). Ткичи резали-тыкали свои ткили на осколках костей, лытках, так превращая их в латы. Наглядный образец смешанного руно-латино-греческого, т.е. (по Житию Константина) русского письма, до его кодификации в кирилловское. Исправление в К техническое (по греческому образцу, как и Л), V в О – явно грамматическое (из мн. в ед. число) или даже орфографическое (в украинском в таких случаях окончание –це, в белорусском –ца).

 

Калечиц: «Тры лiтары KNS, якия можна прачытаць як «князь», руна t або падвоенае l, злева ад iх знак крыжа або руна gebo-дар. Дарэчы выкарастанне слова «князь» не здiўляе, таму что акрамя гэтага слова назiраецца ўжыванне на костках трохзубцаў як княжацкiх знакаў» (с. 95). Мало того, что произвольно подтверждение другими княжескими знаками с других предметов, также ни код (рунный, латинский или кирилловский), ни язык чтения не мотивированы, являясь лишь наивной ассоциацией, охватывающей к тому же не все буквы. По её принципу гораздо ближе к написанию прочитать нем. Knecht 10, Kunst-искусство (в дар), kneset (власть), а с варьированием – пол. kunsztarz-мастер, księdz, gniazdo, да почему бы не просто конец-кінець (КьНьСТ), с двойным перечёркиванием-концом и в конце слова. Но это всё произвольные гадания. Таково же суждение Д. Громова и А. Бычкова: масковические «надписи очень коротки и представляют собой нечитаемый набор руноподобных знаков или же просто насечек… Исключение составляет кость, на которой нанесено слово, которое может быть прочитано как славянское «кн[я]зь т[о]». Рядом с рунами — изображение воина со щитом и мечом, что подтверждает правомерность именно такого прочтения» (Славянская руническая письменность. М., 2005, с. 211 – https://putisvaroga.ru/wp-content/uploads/2013/11/Бычков-Руническая-письменность.pdf).

Расшифровывать надо, исходя из явного смешения письменностей на основе рамочного рунного кода (выделенного бо́льшими размерами рисунка и последнего крестообразного знака). В уже имеющемся контексте слов и рисунков это сделать легко. Нарисован явный ткич, но на этот раз со щитом. До сих пор щит часто появлялся как обратное чтение ТЫЧ, учитель, дающий задания для письма и проверяющий ученические считы. На самом деле обученный, завершённый ткич сам становится тычем, если будет обучать детей. А если нет, то просто писарем – килистом, косте-резтом, косте-читом, кил-ищем-мечем-считом-личем-счётом. K I l I S T – кил-ист(ый), исполненный, истинный. Как видим, почти всё написано латинскими буквами, с рядовой L. Она не случайна, специально наклонена, чтобы лигатурой вызвать у читателя аллюзию с высоким статусом: общественным (кнест кнеи, администрация поселения-острога, где-то ставшая кнессетом, наёмными кнехтами и слугами) и государственным (княсти-княжеские). Как видим, аллюзия частью воспринимается и сейчас. Стоит помнить и другие слова: греч. καλλιγραφία, καλια-птичье гнездо, καλέω-звать,  укр. лічити, пол. liczyć-считать, knieja-лес, чаща, участок (между прочим, происхождение слова очень древнее: кон-не-лья, незатапливаемое место, горка у воды, в силу окружающей влажности заросшая чащей; замечено же – кнея у Масковичей существовала давным-давно).  

Но важна и рунная рамка. Первым знаком в ней является круглый щит с сердцевиной, О с точкой, погашенный нолик, последним – большой крестик: так обычно демонстративно перечёркивают что-то, подводя итог. Не думаю, что это случайно. Ученик приходит в школу полным ноликом, а уходит, перекращая учёбу, – с даром знаний. Нолик и крестик тут читаются отдельно: УДЖ – уч(еник). Полностью: уч-килист, эмблема учеников и шифровка всего учебного пути.

Мельникова: «Чтение предложить нельзя» из-за необычной лигатуры (с. 247). Но и последний знак лишь с натяжкой можно принять за полноветвистую О: большой зазор между ветвями. Но в таком виде это типичная североиталийская Z-д, дз, з. Что касается лигатуры, тоже довольно очевидно соединение ᛆ и угловатой ᛄ. По Мельниковой же, последний знак «неоднократно встречается в надписях из масковического комплекса, чаще всего - вместе с кириллическими буквами. Однако однозначной фонетической интерпретации он не поддается» (с. 246). Не поддаётся, если считать младшей руной: такой в распространённых алфавитах в самом деле нет. Но вообще такая руна есть и в южных, и в северных системах. Североиталийские сходные варианты обычно обозначают и О, и Ф, и θ. Скандинавский аналог – gеr ᛄ, имеющий варианты написания и озвучки (йер-ᛃ-j, хер-ᚼ-j, h). В таблице Мельниковой он подан как старшерунный носовой энг, в других местах – как зеркальная руна. Но в старом значении якобы невозможен для Масковичей по отсутствию известных прецедентов, анахронизма для этого момента или недопустимого смешения разных типов рун (см., например, с. 192). Выходит, тем хуже для воочию наблюдаемых фактов, если им нет места в нашем знании: они не имеют прецедентов, не подходят к эпохе, неправильно смешаны. Но разве сама Мельникова не констатирует фактического смешения разных типов письма в масковических памятниках? Пока что-то не разгадано, можно и нужно допускать всё.

Рассматриваемая лигатура, если просто, сочетает рунную А и кирилловскую Р. Написание с умыслом, чтобы указать на двойное чтение и подтвердить признак (и значение) архаичной руны, угловатой Ф (обозначающей переходный Р – фр, хр, рх, пол. rz, англ. r, ŋ, –  всегда толкуемый по какой-то местной традиции) (кстати, в кириллице это называется ФеРт). КАРРИДЗ – кар-риз, корорез, резчик кор (текущих письменных документов) и одновременно кары-реш(атель). Ср. бел. кара (кара и кора), укр. різати, кіркут-кладбище (не от кірка-кирха, а от кор-кут, место последних документов, эпитафий), пол. kierować-водить, править. Эмблематическая надпись, как и предыдущая. С учётом подобной эмблемы с ковельского наконечника (TᛁᛚᚨᚱᛁОᛋ – тiлариз-ділорещ-т(ц)елорущ / щуролет; см. «Из углов историографии» – https://inform-ag.ru/publications/367/), обозначение должности писца, разновидность деяка, позже трансформировавшегося в дьяка.

  

Мельникова: «Все знаки, кроме руны 4, удвоены, хотя и не образуют лигатур. Руна 2 представляет собой перевернутую руну Τ (t). Руна 3 имеет общую для обоих стволов ветвь, что позволяет рассматривать ее как лигатуру… Надпись является заклинанием, содержание которого определяется символическим значением составляющих его рун»: рун Тюр, laukr «лук», kaun «нарыв, язва», креста (а не gebo) (с. 221). Т.е. конкретного сообщения надпись не содержит. Несмотря на лёгкую словесную путаницу по поводу лигатур, несомненно, что удвоение рун  намекает на какой-то символический, ритуальный характер. Но ведь нужно понять, что разные пары Т в двух случаях указывают на разное произношение, т.е. на конкретные читающиеся слова. Также две К нестандартны не только размером и «пьяным» положением, но и написанием – прямым и зеркальным (одна скорее рунная К, другая – кирилловское У). ТЦИАЛАКУТЦЖ – цела куч / ткчила уч / дзяла уч / дела отч.  Очевидная игра слов на самом деле онтологически серьёзна. Надписи учей (тыков-читов), целая куча мелких дел, ассоциируемые с разбросанными измождёнными костями-телами учеников, на самом деле содержат смыслы Целой Кучи, поселения и народа, составляют дела учей, становящиеся делами отцов. Ср. бел. дзелавы-деловой, дзялок-делец, дзяліць-делить, айцец-отец, цэлы.

С виду опять тын, который пересекает надпись с треугольным А/О и зигзагом-зигом ϟ (с какой-то непонятной добавкой клинописной Т снизу), буквально, ОТС(Т)И. Можно бы посчитать, что написано утчи (учи-ужи). Но всё же слишком высокий стиль начертаний, направление стрелки как движение по ступеням, а ТС (выноска снизу) скорее является способом титлованной записи Ц – отцы (вклиненная запись очень похожа на галочки ещё недавно практиковавшихся рукописных вставок). Удивительно, но изображена лестница поколений, с направлением движения жизни и молнией, пробивающей из будущего (как целевая причина) в настоящее и собирающая прошлое. А словесно мыслится глубокая мотивация: ОТ СТИ – от чти, от сути, от тщи, т.е. от целей, ссути-зачатия, суеты дел, мыслей, чувств страстей. Очевидно, что общие темы при обучении разрабатывались.

По Калечиц, слово не складается (с. 94). Это только из-за некачественной прориси, главное – непроявленности резов в центральной лигатуре. Если исходить из доминирования кирилловского кода, её проще всего разделить на ЛZ (Л, видимо, греческая, а дзело S в архаическом виде). В таком случае написано БОЛᛋNИ, большие, старшие. У Даля «большина – старшинство, первенство, власть, воля.., большун подросток, почти взрослый парень», бел. большы, большасць-большинство. Хоть такое слово могло быть написано по разным причинам, нет реального коннотационного подтверждения того или иного смысла в самом написании и предмете. Но открывшийся выше контекст не только допускает, но и оправдывает школьное обдумывание абстрактных категорий родства, иерархии, статуса.

 

А тут внешние наблюдаемые действия.

  

Слева лигатура с игрой руно-кирилловских знаков: Т(а)IКI-ТАКИ – таки́, теки, бел. цячы́. В значении – утекай-утикай (видимо, цкаванне-глумление, «совет» заплывшему крестоносцу).

Расширенная картина на ту же тему. На правой части крестоносцы преследуются с берега, оставшиеся колпаки-шлемы, – в кресте (на кладбище). Слева игровая лигатурная надпись, переходящая в холм того же берега. Если последовательно  разделить слияния, то получится ᚢ⇑ᛚᚢIᚼᛅᚾᚫ – уплюйханне, окказионализм, сочетающий уплывание, уплёскивание, уплёвывание, уплюхивание, убегание, улепётывание и, с учётом бел. ўплываць-влиять, фактическое крестоносное ўплыванне-влияние, вплывание-уплывание.

По Мельниковой, «интерпретация невозможна» из-за сомнения в знаках (с. 235). И то правда.

  Из трёх распространённых прорисовок эта, из книги Русецких, самая детальная и единственная, позволяющая чтение без правок. ТИУГУ – тягу! Т.е. дай цягу, беги (от преследования, от цуга: звука стрел и гула с берега), видимо, с аллюзией к теки. Пожалуй, стрелка тоже имела звуковое значение: звук летящей стрелы – вууу. Очевидный вариант предыдущих высказываний, может, пародия на произношение пришлецов. Ср. пол. ciąg-тяга. Смешанная руно-латино-кирилловская запись.

 

В этом контексте картинка унылого воина под нагрудным крестом (энколпионом?) может означать пленённого рыцаря. Однако если посчитать три линии рядом надписью, то получим IА – я. В таком случае, автопортрет мечтателя ученика. Но в обратном чтении НИ, т.е. нет, никогда.

В пользу этого говорит сходная композиция.

Верхний фрагмент (на боку), на который указывает мечик, не читается (три последних буквы может ...УТДЖ-уч), а на нижнем рядом с воином с метчиком написано то же IА, вряд ли IN (он, иной). Поскольку буквы дополнительно сведены в кириллическую А-я. Возможное высказывание двух сторон прояснило бы полностью: я – (…)уч.

Ещё абстрактные словечки, наиболее сложные для толкования.

Мельникова: «Заклинание» без «лексического значения» (с. 222). ИТЦ(У) ЧАУТ – из чоудь / идць (в) чоудь. Почти древнерусское написание с (неправильными) оуком и юсом (глаголическим ятем). Первый вариант с украинским акцентом не тянет на самостоятельное высказывание: від-из чуди (что-то получено оттуда). Значит, верно второе: идь в чудь-жуть (ср. пол. idź-иди, бел. жуда-жуть, ужас). Скорее всего равнозначно: иди в глухие дебри к сказочным людям, пошёл к черту, иди вон, исчадие. Возможно, какой-то старый фразеологизм.

Есть отдалённо похожая надпись, но с признаками совсем архаичного письма.

 

Предположительно: ИТТ (ВУ) ТHОТ / УТТ (ВУ) ТIOT – из / оту чуд. По транслитерации напоминает готское , латинизированное guthiuda, обычно транслитерируемое как гут-тьюда, т.е. народ готов. Сходство таково, что несомненна производность готского написания от рунного и такое переосмысление, что имя чудь заместилось предлогом (г)оту (гэти?). Если имелись в виду готы-чудь, то можно понять предпосылку фразеологизации. По Иордану, готы в своём перемещении с северо-запада на юго-восток пересекали какой-то болотистый Oium (кое-какие концептуальные соображения см. в упомянутой заметке «Из углов историографии»). Вполне может быть, что они частично пересекались с предками местных сечевиков. Явно, не по-доброму, раз такие коннотации. Тем более такие смыслы поддерживались и поздними вторжениями западной чуди, всякий раз отправляемой в исходное место, взад, в жуду. Разница двух написаний наводит на мысль, что примечательное событие 2-4 вв. сразу же было отмечено на костях, а потом образец ретранслировался в учебных опытах вновь и вновь, естественно, подвергаясь переосмыслению деталей и видоизменению букв. Легенда Чудской битвы, несомненно, зарождалась не один день.

Мельникова: «Не читается» (с. 230). Не удивительно. Этот вариант изрядно отличается от приведённого Калечиц. Хотя текст слева тот же и формально как-то оглашается, но картинки, направляющие и поддерживающие правильное значение чтения, существенно разные.  

 

Если на первой стороне подпись к картинке, то напрашивается что-то вроде названия. ЩИАРНА / ЩИАРДЗА – чёрна, черня / черча. Возможно, чэрнь-чернь (тут, гравировка, заполненная чарнілами) или чарца-рисунок (чарціць-рисовать, чертить). Без деталей, что нарисовано (трава, лес, волна, чёрная ночь), есть ли следы краски, – одно и то же.

Но с учётом примет второй стороны кости (всё тот же масковический берег, закатное солнце), где на первом плане контур человека в воде, можно подумать об отмывании черни-чарні, т.е. грязи. Тогда второй вариант можно прочесть не черча, а ширча, т.е. церці, дзерці-тереть, шоркать. В таком случае написание намеренно играет рунными и латинскими литерами: черня-грязнуля превращается в церця-оттёртого.

Однако закорючки по телу и вокруг подозрительно напоминают не столько руки и ветошку-вехотку, сколько буквы. Если читать по овалу от пояса и по солнцу, будет (с угловатой С перед головой) ZᚢСТV – чысты-чистый или (не с С, а Т) – ZᚢТ ТVI – ссыт тый (тот). Думается, что в основе всей этой игры картин и слов не столько наблюдение постоянных купаний в озере (это само собой, не случайна на одной картинке голая дева), а прежде всего аллюзии русского языка на фоне местного: ачысціць-очистить = вочы-вачы-очи + сцаць-ссать. Таким образом, перед нами две ученических шарады на одну тему. Вполне завлекательная подростковая игра со словами.

 

На первый взгляд – только череда палок, однородных  с  той, что у человечка в руке. Явно тыч с розгой – за городьбу тына на уроках. Но абсолютно несомненна стрелка между первым и вторым, после розги, скоплением палок. Если реализовать едва видимые и ощутимые намёки соединений резов, то можно прочесть ШК(ву)ЛИ, т.е. шкули-скули-(у)школе-(по)шкуре. Важно, что обыгрывается латинское слово schola, в славянской, а не германской транслитерации. Очевидно, они хорошо различались, раз к рунной основе были привлечены кирилловские Щ и Л. 

  

Совершенно сходная картинка и надпись (подтверждающая Щ и Л), но с добавлениями. Во-первых, у человечка как будто три руки. Но голова явно показана с затылка. Тогда обе руки с одной стороны (заняты поркой). А с другой стороны буквы под стрелкой, меньшего размера, возможно, приписаны позже. Все буквы с обеих сторон тыча кирилловские, читаются ТУ-ЛII, т.е. тыльные, задние. Игра слов: и учитель, и ученик в задней позиции. Однако буквы до стрелки смешанные, две – узнаваемые руны, а Щ напоминает трезуб, т.е. власть, закон, неотвратимо посылающий стрелу. Читается: ЖУЩ или ЖЫЩ, т.е. разговорное жизнь – жисть, жыць. Но в наконечнике стрелы Т может быть воспринята как руна К, позволяя читать ЖУЦ ШКУЛИИ, жуть школии-схолии. В целом игра шутливых парафразов к известному сюжету школьной жизни:  жудь-жуда шкулии / жыць(цё) тулiе. Жуть школьная (схолии) – жизнь тульная (повернулась тулом-тылом, задом).

На предыдущей надписи слева вверху есть нечитаемое слово, которое в этом контексте можно отгадать как ЖУЦ-жисть. В таком случае эта лата написана позже, по мотивам старой.

  

Мельникова вопреки очевидному натягивает буквы до самого абстрактного смысла, в который можно только верить (тут уж вдвойне): «Читается kkkuuþþþ и состоит из троекратно повторенных рун kuþ, что соответствует др.-исл. God» (с. 219). На самом деле демонстративно выделены три крупные буквы, если кирилловские: ШЛЛФ. Мелкие между ними тоже сгруппированы по центрам, и все похожи на (зеркальные или развёрнутые) варианты одной буквы: рунных К или У, или лат. V / кирил. ижица (с учётом прорисовки Калечиц на с. 200, þ нету).

Если реализовать по кирилловскому ключу (с архаичной Р): шууллур / шууллvр. Явно шулер (в этом контексте очевидна неслучайность букв и мотивация: сжулер, хитро жалящий, помечающий карту). Технически точнее даже пол. szuɫer, где польский ɫ фактически равен бел. ў и англ. w (дабль у, дабль л, что и нарисовано двойной крышечкой). С добавкой самой явной рунной буквы – школяр (писари-ткичи в самом деле были первыми шулерами мет; в немецком школяры так и называются самой древней формой Schüler, когда картёжные мошенники ещё не выявились в виде класса, но h-к на письме ошибочно уже казалось частью sch). По древним графике и произношению лучше всего подходит опять пол. szkolarz (в котором к тому же просматривается вульг.-лат. scholаris). Правда тут не видно удвоения Л/У. По-белорусски между двумя гласными У удвоение сходных звуков неизбежно проявится иначе, заиграет акцентами. Шкулуур – школюр, школьная страсть, с переносом на субъекта – юркий школьник, непоседа. Очевидна тут самая древняя и прямая этимология для слова школяр. Но возможен и вариант: школ ўыр-выр, школьный вір и вир, водоворот и су-толока, столпотворение людей. Если вообразить совпадение удвоенной буквы в ЎЎ и помнить об имитации малых букв в виде У, то и вовсе слово будет читаться ШКУУУР-шкер-щер (черт, резов), а затем и ЩУУУУУР. Последнее вообще чётко выделено для зрения большими буквами, разнообразно акцентировано и требует чтения надписи как одного упакованного высказывания: школ вир щер (шхер) щур, т.е. школьный вир черт щуров.

Как видим, школяр, шулер рун, на века запечатал свой школьный вир, круг интересов и контактов как мыслимый мир, хитро закрученный из глубин веков по складу предков. Сама надпись является таким воображаемым складом языка, где хранятся подлинные древности.

Остаётся добавить, что удвоенная ЛЛ, с верхним овалом, а не углом, в упрощённой (или стилизованной) глаголице обозначает М. Тогда в этом ключе будет и впрямь школь-мир. Но это же написание с произносительным акцентом на двойной ЎЎ легко реализуется как WIR, нем. мы, что всего лишь является коллективно-личной персонификацией вира-мира. А латинизированное слияние через  W намекает на англ. скуул  в латинском написании school. Не буду продолжать, т.к. можно вывести ещё много вторичных деталей, вспоминая бывшие в истории письмена и языки. Надо ли объяснять, что такого рода надпись и такого рода письмо является первопричиной, провоцирующей всех читателей на переосмысление слов и их превращение в другие языки. Поэтому рунный код является матрицей образования языков в силу своего естественного, непроизвольного чертопутания (а не намеренного жреческого, по П. Лукашевичу).

Несколько наблюдений о серии вполне видимых, но бессмысленных надписей, скорее всего в силу фрагментарности, ошибочности прорисовки или ошибочности её восприятия (в данном случае – моего).

Мельникова, как всегда, произвольна: «Заманчиво было бы увидеть в данной надписи начало широко распространенной молитвы Ave Maria, которое часто вырезалось на предметах, на стенах церквей и т.д. в различных вариантах: полностью и в сокращении, лигатурами и т.д.» (с. 246). Заманчиво отгадать мелодию и с одной ноты. Хотя в самом деле первый знак может показаться А. Однако нужно учитывать венкообразный овал надписи (наглядно поддержанный стилем второй буквы), но контрастную угловатость и чёткую прочерченность всех рун. Это снимает колебания. Читается: ДЖУРЩ – чурчь, чёрчь, начертание, надпись, ср. бел. чарцёж-чертёж. Если так, то тут уж точно «письмо ради письма». И поэтому недоказуемо и не проверяемо. Так что есть сомнения в полноте надписи.

Композиционно сходная надпись тоже выглядит фрагментом.

  

Можно воспроизвести как ДЖУИР или ДЖНИР. Максимум осмысленности: щур, чур, чир, т.е. предок. Если так, то предыдущая – чур м[ой] / н[аш].

 

 

По Мельниковой, первая руна ветвистая, последние две «сходны с рунами старшего ряда, которые не употреблялись в XII—XIII вв.»  (с. 244). Не употреблялись, однако ж налицо! Доводы, как видим, по прецедентам, абсолютно установочные, а, учитывая количество применённых старших рун в масковических надписях, просто несерьёзные. Легче усомниться в копии источника. На пробу вариантов не так много: тржу-держу, тужу, тычу, нужу.

Что-то похожее . Вариант прорисовки  , ДЖIРЖV, держи.

Тем более нет смысла пытаться читать плохо различимые по фото начеркания, явные фрагменты надписей, отдельные (вроде трезубов, ᛘᚷ и т.п.) или геометрические символы (возможно, и с буквенным значением) или совсем уж прихотливо накиданные риски. Возможно, среди видимых проб ученического меча есть там и осмысленные опыты. Но чтобы вникать в видимые случайности, нужно заранее быть уверенным в точности прориси. Несмотря на некоторые сомнительные экземпляры и оставшиеся нетронутыми случаи, нет никаких сомнений, что всё, до последней буквы может быть расшифровано, прочитано и истолковано. Но для цели предварительного исследования достаточно уже открывшегося лексикона, отображающего реальные закономерности живого, а не компаративно надуманного языка и письма.

 

Суммируя наблюдения, не следует удивляться видимой сложности прихотливых написаний, многоэтажной архитектуры коннотаций, тонкой игры линий и смыслов. Кажется, все это невозможно для детей, для школьников, кажется, так могут только мастера, художники слова. На самом деле прежде всего ученики, только ещё знакомясь и углубляясь в предмет, видят его не по привычкам и нормам, а впервые, поэтому не могут не замечать разночтений, не удивляться возможностям, не могут не выявлять их, используя для видимых игр, но так усваивая глубинные закономерности письма и языка. Вот почему они со свежим взглядом всегда гораздо большие художники, чем взрослые. Впрочем, хорошие ученики, повзрослев, становятся профессиональными мастерами письма и, как видно по некоторым примерам, развивают искусство до новых высот.

Частичное распределение осколков по двум раскопам, при желании, можно понять по таблице Мельниковой на с. 215, хоть и сложно по номерам (тем более, что единой нумерации нет, а по факту и не приводится при публикации прорисей). Не буду детализировать, т.к. подавляющее большинство приведённых ею надписей извлечено из верхнего раскопа в центре. Судя по характеру текстов, нижнее расположение было для младших классов, верхнее у центральной площади – для старших. 

Несмотря на глубоко архаический способ записи речевых высказываний, открываются языки абсолютно современные произносительно и в современных узусах распространения (по крайней мере – на показавшемся материале), но без однозначного распределения и осознания своей языковой особости. Грамматика проявилась мало, но в проявлениях она тоже вполне современна. И лексико-семантический склад отличается от современного ровно настолько, насколько за это время видоизменилась система вещей, исчезли некоторые предметы, а вместе с ними их имена (ткич, килист, ко́ра, тыч, уч, черчя), и то далеко не все и не до конца. Остались ткач, каллиграф, корректор, а в просторечии и в производных словах – всё остальное. В основном по мере изменения системы вещей происходило переосмысление лексикона (щит, кича, сечь, кнея, не говоря уж о схолиях и шулерах). Если сверх предметной сферы коснуться зоны предикаций, то не исчезло вообще ничего – только технологическое переосмысление: пишь-испещрять / писать, тлить-наказывать / портить (и то сомысленно с поркой и портками).

По совокупности сюжетов большинство надписей следует относить к более раннему времени, чем по принятой датировке костей, в том числе радиоуглеродной (не ранее 11 в.: Мельникова, с. 224). Если таков результат анализа всех костей, то остаётся один вариант, что в Масковичах был законсервирован традиционный древний строй отношений, культуры и письма. При этом норма образования выявилась более высокая, чем можно было заметить по внешним признакам. Хотя доминирует белорусское произношение и лексика, легко заметить актуальное многоязычие, как минимум, различение разных произносительных навыков (в порядке убывания наблюдений) русского, украинского, латинского, польского, греческого.

Нужно как-то объяснить массовость надписей разных стилей и авторов, но тематически однообразных и узких по охвату реальности (кость учья, тыч-ткич, учи-учень). При этом самые сложные мастерские построения редки, штучны. В целом все похоже на начальные личные пробы, самостоятельные опыты письма, которые не особо контролировались учителями, и поэтому легко могли быть утеряны. Но слишком мал разброс тем для случайного накопления на протяжении множества лет и поколений. Вероятнее, это были специально отобранные прежние ученические опыты, скорее всего самими учениками передаваемые из рук в руки, которые использовались как примеры и образцы для неформального обучения и игровые ценности общения. Тем легче вся школьная коллекция была разово брошена в момент разорения острога.

В силу этой ограниченности предметной сферы, охваченной рунами, и её вспомогательно неофициальным характером, ясно, что кроме того писали и другим способом, другим письмом. Кириллица не случайно проникла и на неподходящие носители, на кости. Она обязательно в  тот момент должна была существовать в более стандартном виде на более приспособленных носителях (коре, лыках и церах). Однако Могилёвская грамота 12 в. (самая ранняя из трёх, найденных в Белоруссии) тоже, как ни странно, считается неразборчивой ученической прописью (https://mstlife.by/berestjanye-gramoty-mstislavlja.html). Из просматривающихся букв там такие же угловатые резы, сочетающие признаки кириллицы и рун (к сожалению, на разных фото всё выглядит несколько по-разному, прориси я не нашел). Хоть и невозможно судить строго о собственно кириллописных документах того места и времени, можно думать, с учётом более архаичной древненовгородской нормы (слогово-одноеровые реликты), что в белорусской глубинке сохранялся ещё более ранний вариант кирилловской древнерусской орфографии. Из всех масковических случаев только три (и то, если прориси считать достоверными) близки к собственно кирилловским надписям: ZVϮ-щит, счит, БОЛᛋNI-большни, большьни и ПЕЧ-пещь (пиши). Может, ещё и ϮАNН-тяни-тыни одним боком. Как видим, присутствуют буквы в архаичной форме (то что как раз кажется смешением азбук). Хотя отсутствие еров (и неразличение по мягкости) кажется явной аномалией, в древнерусской практике это было обычным делом, но скорее расценивалось как ошибка. Зато совершенно точно корень пещ- уже не применялся в значения письма, язвления поверхности, хотя реликты смешения ч-щ широко распространены до сих пор: пишу, письмо, печатаю, печь-пещь, пещисѧ-печься, досчатый-дощатый.

В книге «Отье чтение Бояново» мною были замечены коннотации автора СПИ, показывающие сохранение древней книжной традиции в Полоцком княжестве, но показывающие с сомнением, будто Всеслав подделывал древние книги (см. https://inform-ag.ru/publications/193/). Масковические надписи подтверждают и нормализуют коннотации СПИ (да и летописей). Древнее письмо и чтение точно сохранялось при Всеславе в обиходе. Но в силу с виду произвольного характера, позволяющего не только писать, но и читать одни слова по-разному,  оно и казалось не настоящим, а поддельным.

Как бы там ни было, успешное чтение памятников «неустроенного», по Храбру, т.е. доорфографического письма, тем более в форме «смешанного», ещё без распределения литер по разным относительно замкнутым системам ассоциирования начертаний и звучаний (т.е. по рунным, латинским, греческим, глаголическим, кирилловским), невозможно по простому наитию, по автоматическому знанию звукового значения знаков и установочному предположению соответствующего языка, чаще всего заданного названием системы письма. Любое чтение письменного памятника (включая литературные произведения)  может быть успешным только по законам и правилам поэтики, разрабатываемым с Аристотеля. В приложении к языку по наитию Гумбольдта эти правила как цельная методология словесного про-из-ведения со-бытия устанавливались более всего Потебнёй, Шухардтом, Фосслером, Бахтиным. Но в массовой практике, наоборот, усиливались дробление взгляда, позитивистская поверхностность, узкая специализация, дошедшая сейчас до простой повторности, автоматической трансляции ранее открытых понятий и знаний, вырванных из контекста и механически скомбинированных в невозможные мифологемы и фантомы, считающиеся истинными исключительно в местных узусах, междусобойчиках консенсусного уровня образованности. Вот почему при анализе (на практике, а не в теории) то и дело допускается смешение букв и звуков (что уж говорить о дополнительной путанице букв с фонами, аллофонами или фонемами), отождествление письма и языка, неучёт языковых ситуаций (в том числе разных), смешение современных и исторических норм (произношения, написания, отношений, ценностей, представлений), игнорирование стилей конкретных словесных-начертательных поступков, отрыв слов от вещей с изолированным манипулированием абстракциями и мошенничеством с вещами, отождествление хронотопа произведения с археологическим горизонтом (физическими датой и местом). В силу этого на практике преобладает полная неспособность чтения и даже восприятия фактически наблюдаемых знаков и предметов, замещаемая призраками личных пещер или коллективных позорищ.

Во всей русской истории лучшим и официальным призраком традиционно считается варяжский миф, заданный стандартом кирилловского письма – принятого тысячу лет назад шифра кодирования и декодирования информации и пережившего несколько стадий кодификации (старославянской, древнерусской, современной русской). Но в случае с масковическим рунным письмом этот код не мог сработать при всем великом желании учёного консенсуса: слишком мал процент кириллоподобных знаков, зато много с виду скандинавских. Это и стало основанием для наивного отождествления видимых «скандинавских» знаков с любым языком скандинавских гостей. Тем более, что такое допущение прямо подтверждает якобы фактическое проживание и активные действия мифических варягов, т.е. скандинавских наёмников, на русской земле. А реальные факты просто не принимаются в расчёт, обходятся умолчанием, будто их и не было.

К сожалению для варягов, реальность была и есть. Тем нагляднее, если её рассматривать не в этом прикладном эпизоде, а в обобщении, по идее, как должно быть по конструктивным свойствам систем письма, если их сравнить друг с другом технологически.

Считается, что кириллица – это заимствование и адаптация греческих букв. Е.В. Уханова: «Славянская азбука моложе многих других систем письма. Ей "всего" чуть более тысячи ста лет. …Кириллица. В ее основу был положен более привычный в то время греческий алфавит, в который были добавлены новые глаголические знаки» (У истоков славянской письменности: М., 1998, с. 5). Даже простое сравнение трёх азбук показывает, что кириллица не сводится ни к гречице, ни к латинице. Б, Ж, Ц, Ч, Ш, Щ, Ы, Ѣ, Ъ, Ь, Ѧ, Ѫ не имеют прямых прообразов там. По количеству это по половине как классического латинского алфавита из 23 букв, так и греческого из 24. При этом уникальных знаков в греческом и латинском только по 5-7. Даже по количественным параметрам видно, что кириллица черпала из других источников. Возможно, из глаголицы. Если не считать нескольких сходств-аллюзий (для Б, Ж, Ч), можно считать заимствованиями форму Ш, Щ, Ятя (в значении Ѧ) и Хера (в значении Ера). Но в целом глаголица в силу своей сущностной уникальности (объяснения см.: Выключение установок – https://inform-ag.ru/publications/336/) абсолютно в стороне. Зато полно реальных прообразов в совершенно архаичных начертаниях в южных и северных рунах – не только для уникальных знаков трёх азбук, но и для типовых, общих, совпадающих в них. Это значит, что кириллица формировалась на более древней и широкой базе с учётом модерного тогда опыта гречицы, латиницы и глаголицы. И это так или иначе заметно даже по масковическим надписям (если, конечно, помнить контекст других систем письма).

В реальности, как это очевидно не только по технологии, но и по историческим данным, все системы звукового письма (не узелковые, не рисуночные, не пиктографические, не идеографические, не иероглифические) начинались с рун и так или иначе образовывались от рун (разумеется, с перенятием какого-то изобразительного опыта других систем начертания). В каждой местности за сотни и тысячи лет откладывалась своя система рун, приспособленная к местной традиции ассоциирования букв с местным произношением и говором, которая непрерывно видоизменялась в спонтанном поиске большей точности отображения звуков. Выход из рун как раз и проявился в том или ином смешанном письме. Правда то, что кажется смешанной записью, это аберрация восприятия постфактум – при взгляде из современности в древность. И такой взгляд был уже у Храбра, не говоря про нас. Лучше зная позднее, латинское, греческое и кирилловское письмо, мы варианты древнего рунного на этом фоне и замечаем как смешанное. На самом деле исходно не было ни гречицы, ни латиницы, ни кириллицы. Тысячи лет была разная, сначала единая руника, из которой исторически выделились разные виды письма, по разным местным причинам избравшие те или иные части рунических знаков в качестве нового корпуса, приспособленного к местному языку. Например, хорошо документирован этот процесс в сотнях памятников при превращении этрусского письма (непонятно, на каких языках) в латинское письмо на уже достоверно дошедшем латинском языке.

Подобное происходило везде, в том числе и на Руси, где рунное письмо («черты и резы») в своеобразном исполнении превратилось (через «неустроенное» греко-латинское) в кирилловское. Но в силу того, что дошло очень мало достоверных памятников рунного письма, большая часть из которых к тому же считается либо неславянскими, либо фальсификатами, вопреки свидетельству Храбра кажется, что ничего такого не было, а кириллица образовалась просто на греко-латинской почве.

Да, кириллица была поздним образованием, но именно потому, что старая рунная система гораздо лучше и дольше удовлетворяла особенностям славянской речи, нежели греческой или латинской. Особенно в бытовом употреблении она позволяла, как было замечено, невероятные чудеса кратчайшей информативности и эстетической переживаемости. От этого можно было отказаться только вынужденно и по прецеденту – по житейской необходимости запечатления большого количества пространных умозрительных документов, требующих научной однозначности, сравнимой и конкурентной с той, которую давали упрощённые соседские системы письма.

Главное свойство кирилловского кода, если совсем по буквам, – усреднённое сочетание признаков латинского, греческого и рунного письма как путём соединения в одно типичных одинаковых знаков этих алфавитов (тождества и сходства, по латинской базе) и включения знаков для специфических звуков (от греческого – губно-зубные свистящие, от рун – шипящие и носовые, от глаголицы – неопределённые ореи: ять, еры), так и соединения принципов ассоциирования букв и звуков (рунная система строится преимущественно на распознании фоновой, позиционной артикулируемости, греческая – аллофоновой,  латинская – фонологической). Таким образом, видимая, но глубинная смешанность кириллицы восстанавливает на новом историческом витке первородство рунного кода (в какой-то чистоте исторического развития он представлен в Березанской надписи).  

Скандинавские руны (скажу уж, чтобы замкнуть тему) в силу географической удалённости и поместной изоляции законсервировали древний, в чистой основе – древний младшерунный  тип письма, который в момент внедрения романского прави́ла вдруг получил вторую жизнь и развитие, начиная со старших рун вблизи к романскому истоку, но всё же был вытеснен уже германским стандартом. Эта история  тоже была длительной. Но даже при небольшом внимании и к изменениям уже многих систем (накопление ветвей, украшений, дополнительной различительности точек, связок, кодировок, шифров, вообще – загадочности и таинственности), и к изменениям текстов и самих памятников, оформляемых все более прихотливо и цветисто, можно заметить всё нарастающую эстетизацию, причуды художественности, расцвет специального прикладного искусства рунных камней. Это была персонально фантазийная, завершающая стадия жизни жанра резов на камне. Если сравнить мыслимое содержание этого жанра с тем, что во многих разных видах не каменной, а просто словесной игры открылось в Масковичах, то легко понять, что белорусские ткичи выражали гораздо более простое и древнее состояние письма, но в чрезвычайно развитой и разнообразной форме. Закат языкового рунического письма был тут, на русской почве. А в Скандинавии, начиная с так называемой эпохи викингов, постепенно произошёл всплеск коллективного, а потом индивидуального промыслового творчества (могильные камни, игральные кости с рунами, гадальные роны-руны), представляющего собой позднюю реанимацию и однолинейную реконструкцию истории, основанную на полном непонимании древних источников в силу естественного забвения языка и письма предков (хотя и непонимающая ретрансляция что-то сохранила). А в Масковичах ещё помнили, если не всё, то многое, храня остов древней культуры на осколках остий.

Развитие темы – https://inform-ag.ru/publications/406/ . 

---

Книга по этой теме, добавленная для продажи:  "Модель историко-языковых реконструкций. Инакомысленные материалы к теории ср.-истор. языкознания. Кн. 1. Выборочная история лингвистики. 2012, 496 с."