Среди всех рунических письменностей, имеющих вид прямолинейных и угловатых резов и черт, читающихся по форме чаще всего однозначно, но с сомнительным успехом по содержаниям текстов, ещё более заметно остаются нерасшифрованными восточноевропейские руны, имеющие множество разновидностей по разным краям Евразии (отчего и называемые иначе причерноморскими, степными, евразийскими, тюркскими, аланскими, булгарскими). Изобразительно они примечательны тем, что не являются явными резами (прорезаниями и черками с усилием по твёрдому предмету), а выглядят в среднем как более плавные и извилистые процарапанные черты по мягкому носителю или даже нарисованные поверх носителя линии. Уже только форма, видимый невыразительный облик этих начертаний создаёт сложность в их дешифровке, прежде всего трудность восприятия и идентификации каждого отдельного знака. Порой один вид можно интерпретировать в облике пяти разных букв. Это хорошо заметно, если охватить в целом представление букв одного места и времени. Например, донские по таблице И.Л. Кызласова (Рунические письменности евразийских степей М., 1994, с. 26 – https://djvu.online/file/x2t6DSaajzYB0).

Легко заметить, как по-разному, сам на себя не похоже прорисован хотя бы первый знак. Тем более можно перепутать аллографы 1 и 14 и 15, 2 и 9, 6 и 14, 10 и 28 и 30, 12 и 15, 23 и 33. Да и сам автор то и дело отмечает необъяснимое «объективное несходство» частотных знаков при какой-то тем не менее «узнаваемости» (с. 27) и приводит в своих прорисовках порой слабо похожие знаки, а то и прямо говорит, что их «облик остался не ясен» (с. 250). Удивительна такая слабая различительность графем. Уже поэтому понятно, вряд ли кто-то специально придумывал такую систему. Скорее, она выглядит так случайно и уж точно является ошибочным представлением. И это ясно с первого взгляда на памятники, хоть на фотографиях, хоть на прорисовках, и само собой – в переводах. Тем важнее, но сложнее сделать проверку чтений. Например, я, при множестве пробных попыток знакомства не видя в общедоступных представлениях источников ничего внушающего доверия, откладываю проверку уже не один год. Никак не верилось, что на памятниках были такие буквы.

 Этрусские или скандинавские руны даже в худших случаях, не считая повреждений, исполнены резче и чётче, поэтому и меньше сомнений в том, какая именно руна дана. А тут гадательность намного выше, как будто почти все знаки повреждены до неопределённых виляний. Любой изгиб гораздо труднее отличить от любой другой извилины, чем прямую, даже несколько неровную, отличить от угла, пусть даже овального. По внешнему виду они скорее представляют собой что-то среднее между рунами и руном, между угловатым и округлым письмом, т.е. между прямыми и сплетением линий (как в глаголице, грузинской или арабской вязях). (Тут бы полезно ознакомиться с типологическими обобщениями Ю.А. Мансурова, конечно, совсем не окончательными для истории письма, а скорее стартовыми: Значица: мировой алфавит. М., 2007, ссылка для скачивания – https://obuchalka.org/20190925114186/znachica-mirovoi-alfavit-zakoni-istoricheskogo-slovoobrazovaniya-mansurov-u-a-2007.html).

Не случайно, до сих пор нет точной кодификации знаков, т.е. однозначного списка графем и точного изображения-представления каждой графемы, общих типовых контуров графов. Всё это бросается в глаза даже при беглом просмотре разных представлений. Я сравнил алфавитные таблицы В. Томсена, С.Е. Малова, Г.Ф. Турчанинова, А.М. Щербака, С.Я. Байчорова, О.А. Мудрака. У каждого без исключения автора одни и те же знаки (даже не считая их разнописания) зачастую имеют по нескольку близких и даже далёких значений, как и, наоборот, одно значение может выражаться несколькими знаками. Чаще всего это считается нормальным признаком, по Турчанинову, «длительной жизни… и локальной разветвлённости» (О языке надписей на камнях Маяцкого городища и флягах Новочеркасского музея // Сов. археология, 1964, № 1, с. 77 – https://vk.com/doc-41371964_248980295?hash=ZROJCHs6IsR6lUgUrxiBZBZXjJbxLX9UIJcOMdyAvzk).  Поэтому и в целом каждый автор частично даёт свои образы и схемы начертаний, выделяет особый репертуар, наделяя знаки своими значениями, представляя несколько иную систему (на основе своих ощущений гармонизма графики и своей установки базового языка чтения). А, как следствие, сплошь и рядом уличают друг друга в неправильном изображении знаков, в переворачивании надписи, в подмене букв. Не буду уж детализировать точные замечания, для примера,  В.В. Тишина по поводу обычных мудрацких подмен (Хазарский альманах. Том 15. М., 2017, с. 419-422, 424,  – https://vk.com/doc1318581_459164321?hash=D4ZuZeBVPsuTAQ5DrKINWzz7A3xKHreb6K5Jostg33k), а следом И.Г. Семёнова по поводу того же, но и тишинских натяжек (К дешифровке О. А. Мудраком восточноевропейских рунических памятников // ACTA HISTORICA: труды по историческим и обществоведческим наукам. 2018 – https://cyberleninka.ru/article/n/k-deshifrovke-o-a-mudrakom-vostochnoevropeyskih-runicheskih-pamyatnikov).

Ситуацию усугубляет то, что эти полуизвилистые руны, разбросанные далеко друг от друга во времени и пространстве и приписываемые кочевым народам, явно не могут иметь единого звукового и языкового соответствия и тем более априорно установленной поместной увязки найденного памятника с каким-то конкретным языком. По существующим представлениям, в каждом таком месте одновременно бегало много народов и каждый мог оставить надпись на своём языке. Тем более что бегали и в непересекающиеся эпохи. Странно, не впадая в аберрацию, объяснять донские руны орхонскими или енисейскими, если последние, по уточнению К.А. Коткова, бытовали чуть ли не на 1000 лет позже, в 15-17 вв. (Тюркские руны: проблемы датирования и трудности перевода // «Nomadic civilization: historical research». 2023, с. 11 – https://cyberleninka.ru/article/n/tyurkskie-runy-problemy-datirovaniya-i-trudnosti-perevoda). Но одинаково (не)успешно читают с самых разных языков, от чувашского до греческого и латинского. Крайние по неосторожности произвольные опыты, пожалуй, у Ж. Войникова (Алано-древнеболгарское письмо – https://studfile.net/preview/9045161/page:8/ ). Но по сути и принципу его подход мало отличается от других.

Эту заведомо неразрешимую неопределённость ситуации этнической и языковой привязки тем не менее пытаются разрешить историческими данными. По давнему и преобладающему общему и консенсусному историографическому знанию, все степные евроазиатские просторы были территорией кочевий тех или иных тюрок. Поэтому с самого начала доминирующей является общетюркская гипотеза, с течением времени накопившая (по азиатской, т.е. енисейско-орхонской модели Томсена конца 19 в.) массу материалов и деталей их сравнения. При этом Кызласов постоянно замечал, если без нюансов и с обобщением частного высказывания, что «несмотря на распространенное мнение о принадлежности начертаний… к тюркоязычной рунической письменности, реальных подтверждений этому нет» (с. 38). «Именовать их «тюркскими рунами», по-видимому, неверно, так как вполне вероятна иная языковая принадлежность» (с. 5); «преобладает представление о тюркоязычности доно-кубанских надписей. Думается, что оно основывается скорее на исторических, нежели на лингвистических соображениях» (с. 35). Но в конце концов остаётся при той же фундаментальной методологической ошибке: «Их единство, вероятно, заключается в принадлежности к одной языковой семье — тюркской (хотя надписи евроазиатской группы ныне остаются недешифрованными)… Возможности для поисков фонетических соответствий евроазиатских рунических знаков... Опорой в этом должно служить установленное звуковое значение азиатских рунических знаков» (с. 236-237). Нельзя даже заикаться о языке знаков, если тексты недешифрованы. Но сводная таблица знаков и значений Кызласова осторожно касается только орхонского и енисейского письма (с. 125). Гораздо смелее был Щербак (Несколько слов о приемах чтения рунических надписей, найденных на Дону // Советская археология. 1954. Вып. XIX, с. 280 – https://docs.yandex.ru/docs/view?url=ya-disk-public%3A%2F%2FNnHtHAnsXqR%2F4BC%2BtUsxNiewfagprhKsig%2FgJlHwBZtpsTSCnuRJ8P6Mhh05shNKq%2FJ6bpmRyOJonT3VoXnDag%3D%3D&name=sovetskaia-arkheologiia-1954_sbornik19.pdf&nosw=1) или  Байчоров (Древнетюркские рунические памятники Европы. Ставрополь, 1989 – http://s155239215.onlinehome.us/turkic/31Alphabet/BaichorovSYaRu.htm).

В частных случаях выбор в пользу локального языка чтения (булгарского, аланского, нахского) делается по этнической привязке локальной археологической культуры. Но поскольку и эта привязка в каждом случае является вариативной, в конечном счёте все утверждения о местном языке рун сводятся к личной интерпретации историографических свидетельств, археологических наблюдений и, конечно, видимых знаков, хоть это в последнюю очередь и необязательно.

Таким образом, ключ базового языка чтения задаётся только произвольно, на основе спонтанно-узуальной внутренней убеждённости, по психосоциальной установке. И.И. Пейрос, соглашаясь с этим общепринятым местом и оправдывая общую для всех филологическую безграмотность, сформулировал удивительный перифраз: «При оценке результатов дешифровки необходимо иметь ввиду, что первый этап этой процедуры полностью основан на эвристических соображениях. Исследователю достаточно просто выписать чтения знаков и назвать язык, на котором написаны тексты. Откуда взяты эти знания, строго говоря, не важно («приснилось», «озарение», «прочел на заборе»). Поэтому обсуждение этих вопросов просто бессмысленно» (О дешифровке «хазарской» руники // Хазарский альманах. Том 15. М., 2017, с. 417 – https://vk.com/doc1318581_459164321?hash=D4ZuZeBVPsuTAQ5DrKINWzz7A3xKHreb6K5Jostg33k). Ввиду того, что корректоров уже давно нет, и имея в виду опыт и авторитет Потебни, Бодуэна де Куртенэ, Бахтина, Апресяна, очевидно, что плохо усвоена поэтика (в целом отработанная русской школой поэтики и лексической семантики до вполне применимых алгоритмов), т.е. технология чтения и анализа словесных произведений, частными случаями которых являются языковые, грамматические, словообразовательные и т.п. произведения, изучаемые лингвистами только как эвристические абстракции. При этом в очевидных конкретных деталях здравый смысл на месте. Тот же Пейрос прав в отношении частных критериев лексико-грамматической «достоверности переводов», требуя осмысленности, языковой исконности и логичности, а не фантомных «глоких куздр», т.е. ничего не дающей онимизации всех слов. Или В.В. Тишин и В.С Флёров на фантазии А.Г. Афанасьева замечают, что при отсутствии точного контекста (ориентации, порядка и направления знаков) методологически безграмотно читать фрагмент хоть по-гречески, хоть по-тюркски (Псевдогреческая надпись ≪ΥΣ≫ из Маяцкой крепости // Восточная Европа в древности и средневековье. Письменность как элемент государственной инфраструктуры. М., 2016, с. 292-298 – https://vk.com/doc191837136_528452276?hash=rMT00LxsgPXlZEuMRXdsJTbuTxMA7zZtqWzTDpbaS6z).

Именно. Исходить нужно не из произвольных предположений, сказано же эвристических, являющихся выражением тех или иных опытных, но донаучных коллективных и личных установок, а из научного анализа наличных данных (надписей, носителей, материалов, ситуации их нанесения и расположения предметов) и выработки на этой основе  правильной установки чтения. Хоть ни разу за 40 лет не преодолев, не считая случайных (по сути, самиздатовских) пустяков, самозащитную цензуру книгопродавцев, издателей, редакторов, журналистов, учёных и администраторов (а теперь и тупо мошеннических сетевых фильтров), я неоднократно объяснял в общем и в частностях, что это такое и как это делается, и неоднократно показывал всё на сотнях примеров (получить быстрое представление можно на с. https://inform-ag.ru/author_info/3/).

Но в этом случае есть примечательно хитрая специфика памятников.

Т.к. трудно опознать конкретный граф в качестве выражения одной графемы, а её аллографы могут быть приняты за другие графемы, нужно прежде всего проанализировать внешнюю стилистику начертаний, чтобы установить необходимый, неотменяемый общий стиль всех графем и выделить его на фоне необязательных, местных или индивидуальных искажений. Однако стиль по самой его природе не может быть установлен исключительно по внешним параметрам, без соотнесения со смыслом, выражаемым тем или иным приёмом, тем или иным умышленным или неумышленным дрожанием писала, стила или срыва руки из-за особенностей носителя. Парадокс: прочитать нельзя, т.к. непонятен стиль и форма знаков, но их не установить, не прочитав. Решение в том, что до выявления значений букв и текста необходимо внимательное чтение предмета надписи, позволяющее понять контекст сообщения, детализацией и акцентом которого является и конкретный текст. Нужно понять не только технику рисования знаков и их типовые облики, но в первую очередь реальную жизненную ситуацию сооружений, изделий, которая является выражением языковой ситуации, в которой (и на которых) были сделаны надписи. Так из вещей можно и нужно вывести реальное событие, языковые конструкции, язык, этнос.

Очевидно, что такую работу нужно начинать не с описания общих признаков всех знаков и зон, абстрактного общего узуса сходных евроазиатских надписей, а с самых конкретных локальных эпизодов, с одного более или менее обширного набора знаков в одном месте, сделанных предположительно в один исторический момент. Для восточноевропейских рун таким идеальным набором являются общепохожие руны на стенах Маяцкой крепости, как известно, располагавшейся в 9-10 вв., по сути, в евроазиатском центре, на явном приграничье всех мыслимых претендентов на авторство этих рун (угров, тюрок, хазар, славян, ромеев и даже скандинавов, как казалось с самого начала). Тем вернее выбор первого источника, что имеются не одиночные надписи, а множество. А.З. Винников: «На Маяцком городище собрана коллекция из 18 рунических надписей. Все рунические тексты были вырезаны на меловых каменных блоках, использованных для кладки и внутреннего, и внешнего панцирей стены» (Хазарская крепость на Тихой Сосне. Воронеж, 2017, с. 55 – https://divnogor.ru/wp-content/uploads/2023/11/vinnikov_a_z.pdf).  

Маяцкая крепость, при всей видимой грандиозности каменного замка на высоком (около 70 м) плоском меловом яру, полуогибаемом речкой, в сущности, слишком неосновательна в качестве оборонительного, тем более защитного сооружения, если были атаки с Руси. Прежде всего при большом поселении на 30 га размер крепости, представлявшей из себя почти пустой двор, всего 115×90, внутри 95×80 м, с отгороженной «цитаделью» и несколькими домиками. При этом стены несоразмерной высоты и толщины (до 6 м, но не со стороны Руси и непреодолимого обрыва, а с трёх сторон рва и поселения) выполнены без раствора, насухую, облицовочными щитами из меловых блоков (в основном сподручных для одного-двух каменщиков, «от 3 до 8 пудов», по Н.Е. Макаренко: Маяцкое городище // Археологические исследования 1907-1909 гг. СПб., 1911  – https://elib.rgo.ru/safe-view/123456789/221341/1/MDAwMDA5NjlfSXp2ZXN0aXlhIGltcGVy0LB0b3Jza295INCwcmtoZW9sb2dpY2hlc2tveSBrb21pc3NpaS5wZGY) на деревянном каркасе, забутованном камнями, щебнем и грунтом. Мягкий материал сравнительно легко добывался тут же из копаемого рва. Сколь легко было вырезать, скорее выскрёбывать блоки из материка, столь же легко стены разрушались даже от погодной эрозии. Хотя она и гораздо меньше над меловым плато Дивногорья, чем в низинах округи, но с края как раз всегда был погодный фронт, и уже через считаные годы требовался ремонт меловых щитов (следы его имеются). Тем не менее с регулярным ремонтом и без агрессивного силового, тем более без военного воздействия, стены могли стоять долго.

Неужели постройка, на которую было потрачено довольно много сил и средств, не планировалась как надёжная и защищающая? Или не планировалось лишь военное действие? И вся защитная надёжность сводилась к препятствию большого облицованного вала, который трудно преодолеть с ходу в силу его выгодного расположения за рекой, оврагами, на возвышении и за рвом как искусственный белый остров. Очевидно, что по замыслу гораздо важнее была визуальная, декоративная мощь этого вала, яркого, далеко видимого из степи. А по факту он служил знаком избыточной силы, издали привлекающим внимание, может поэтому и названным метафорически маяком. Такое русскоподобное именование могло относиться только ко времени существования стен не более их половины по высоте, т.к. едва стена разрушалась из-за выпадения блоков, на них сразу осыпался бут и грунт изнутри, тут же образуя вал, уже в следующий сезон зарастающий травой; вряд ли стены достояли до 14 в., как думала С.А. Плетнёва (Маяцкое городище. М., 1984, с. 5, ссылка для скачивания https://klex.ru/219q). Макаренко: «Стены городища уже были засыпаны землей во времена Пименова хождения», к 1389 г. (с. 3). Не случайно, даже обслуга крепости не испытывала большого пиетета к стенам, используя их для беглых рисунков и стилистически таких же небрежных письмен. Даже не при полных раскопках найдено «более 400 рунич. надписей и граффити» (Д.С. Коробов. Маяцкий археологический комплекс // БРЭ 2004–2017  – https://yandex.ru/search/?clid=9582&text=Маяцкое+городище&l10n=ru&lr=35).

Подобных белых крепостей-островов, построенных будто бы по типу более раннего Итиля (города-призрака, до сих пор не найденного) был целый вал салтово-маяцкой культуры на юго-западном стыке со славянами, с Русью, по В.С. Флёрову, «по Тихой Сосне, Осколу и Северскому Донцу». Даже более поздний Саркел (в переводе «белая крепость»), отодвинутый от Руси, был сделан из кирпича, специально потом белёного по северо-западным образцам. «Только в бассейне Дона известно более десяти каменных и кирпичных крепостей каганата, не считая городищ с земляными валами и рвами» (Донские крепости Хазарии // «Восточная Коллекция». 2006, № 2 – https://sarkel61.ru/istoriya/donskie_kreposti_hazarii_byloe_i_nastoyawee_valerij_flyorov). В целом, по Е.С. Галкиной, осталось «25 сохранившихся белокаменных крепостей», но за ними не обязательно маячат хазары: «Все они находятся на высоких мысах правого берега рек. Часто русы использовали как основу для крепости сооружения их далеких предков — скифов. Этот североиранский народ освоил Подонье еще в VII в. до н.э. Скифы укрепили многие мысы мощными валами и рвами, образовали поселения и жили там несколько веков... Следующий строительный этап начали уже салтовцы примерно через тысячу лет» (Тайны Русского каганата. М., с. 74-75 https://rodnovery.ru/images/knigi/Galkina_Tajny_russkogo_kaganata.pdf). А.З. Винников и С.А. Плетнёва описывают по Тихой Сосне на 100 км семь подобных городищ (по схеме «крепость + селище»), «отмечают слабые оборонные данные» многих полукрепостей, поэтому предполагают в них «феодальные замки» наместников-тудунов, используемые как «караван-сараи», склады дани  и даже для защиты окружающих поселенцев (На северных рубежах Хазарского каганата. Воронеж, 1998, с. 34-38 – https://divnogor.ru/wp-content/uploads/2023/11/na_severnykh_rubezhakh_khazarskogo_kaganata.pdf). Но по конструкции это явно были не пункты обороны, а, максимум, только посты, даже не охраняющие, а лишь обозначающие границу, точнее даже не границу, а зону активного контакта разных племён и народов (Галкина такими считает только южные, а северные – «для обороны от сильного противника». Зачем же за реками от себя, за Сосной и Доном, обрекая логистику на провал? Тогда как Правобережная Цимлянская построена правильно, а лишь потом Саркел напротив, с. 76).

Скорее всего, «крепости» как видимые форпосты защиты строили для привлечения населения в эти местности, их видом создавая надежду и давая гарантию повышенной безопасности. По антропологии находок, жителями городища были северокавказские переселенцы (предки чеченцев, аланов, осетин, булгар). Если строителями были хазары, как считается, то не понятно, зачем они отселяли своих людей поближе к войне на самую границу в глухую периферию, при том что до этой границы было полно пустых периферийных земель. Все они не могли быть обслугой и обеспечением крепости, т.к. их для этой цели было слишком много. Остаётся только то, что в этой зоне контакта, обмена, общения с русами было жить безопасно и выгодно, люди переселялись сами. В таком случае крепости могли быть административными центрами по организации хозяйственной жизни, хозами яра – на яру, а попутно по яри: пунктами торговли, сбора налогов и дани с хаз в округе, по ярам-урам-урочищам (ср. и лат. casa-дом, хозяйство, семья). Даже игнорируя самые подходящие по ситуации русские слова, вне зависимости от того, кто строил эти мызы на мысах, это было совместное хозяйство. В таких пунктах постоянно должны обитать, как минимум, представитель администрации и гарнизон, задачей которого, как это ни парадоксально, была защита сборов на складе (в цитадели) и караванов только от окружающих «мирных» поселенцев.

Как ясно из мест нанесения рисунков и надписей, именно члены гарнизона могли царапать стены от безделья. Плетнёва рассмотрела это детально, по категориям знаков, со схемой их распределения  в разных местах. Она выделила 5 групп черт («знаки мастеров», «тонкие линии», «беспорядочные черты и резы», «надписи тюркскими рунами», «рисунки», с. 57) и четыре зоны их нанесения (с. 58). По её заверению, все найденные надписи – с упавших в первую очередь верхних рядов (с. 92), вскоре засыпанных и так сохранившихся в «завалах» (есть даже на четырёх сторонах одного блока, что можно сделать только на верхнем камне зубца) (с. 59). Их и более совершенные рисунки она приписывает статусной и грамотной внутренней охране на стенах («офицерскому составу», с. 92), а наружной охране у ворот и около южного угла – более примитивные рисунки. Однако сомнительно, чтобы снаружи была охрана ещё и на углу, где предполагают единственную башню крепости (на её месте нет изображений), утраченную из-за «двойного перекопа участка, в 1909… Н.Е. Макаренко, а в 1943 г. … фашистами» с их блиндажом (с. 59). Если выступающая башня была, то почти перекрывала проход между рвом и стеной. Но и так ров затруднял прямой проход к стенам. На угол можно было попасть только со стороны ворот (что и делал воротный пост челночно на 30 метрах одного сторожевого маршрута) или обойдя ров с тыла, что могли делать прежде всего местные селяне; по указке охраны сверху легко можно было дойти до угла и отогнать местных, вгрызающихся в стену и в бессилии царапающих её своими «знаками мастеров» (где их больше всего по количеству) или другими беспорядочными чертами. Думается, что по деталям всех таких знаков можно уточнить глубину их осмысленности. Но это отдельная большая работа, вряд ли обязательная по такой ситуации, и это невозможно без их полного огляда и точной композиции расположения. Обширная сводка сделана В.Е. Флёровой: Граффити Хазарии. М., 1997, с. 97-111 – https://www.academia.edu/14713067/Флерова_В_Е_Граффити_Хазарии_М_1997_2013_2_е_изд_176_с_илл.

Созерцательный характер присущ многим известным маяцким рисункам, хотя несомненны и другие мировидческие категории. По В.Е. Флёровой, такими были учётные метки материала (чаще всего попадавшие внутрь кладки), строительные, родовые, сакральные, магические, обрядовые знаки. Подойти снаружи местным жителям было и неудобно, и невозможно без попущения охраны. В таком случае, и все остальные категории знаков соответствуют господствующему местному мировоззрению, конечно, и в этих случаях выражая пусть не внешние, но внутренние созерцания (представления, установки, опыт). Возможно ещё, что часть граффити была сделана до возведения или после разрушения стен (иногда видны следы вполне современных вандальных слов). Но, если и так, это небольшой процент в силу быстрого возведения или самозасыпания. Именно такая естественная консервация позволила сохраниться большинству черт.

В любом случае обнаруживается ограниченный, регламентированный (ритуальный обязательный, важный или праздный необязательный) характер рисунков, хотя всюду хорошо виден не профессиональный, а самодеятельный стиль изображений. Рисовали не писцы, привыкшие к специальным писчим приспособлениям и носителям, а простые люди на подручных материалах. Такого же рода должны быть и надписи. Если даже они видны с максимальной чёткостью, они не являются эталоном письма. Так же прост принцип мировидческой установки авторов, указывающий границы записанного содержания. Пишу, что вижу, как слышу, как понимаю и как получается по обстоятельствам материала, удобства местечка, времени суток (и времени существования под открытым небом). Что касается техники линий, нет сомнений, что хрупкий материал, с вкраплениями остатков мелких моллюсков, полностью определял контуры знаков. К сожалению, обычно эти свойства материала учитывают не вполне. Кызласов, говоря об обычной «недооценке или игнорировании первородных условий создания и существования письменного памятника при его прочтении» (с. 169), тем не менее выводил только по виду знаков: «Детали указывают, что облик буквы сложился не при нанесении знака резцом на камень или кость, а при письме красящей жидкостью на мягком писчем материале. Об этом же свидетельствуют дугообразные и округлые черты тех элементов других знаков, которые в противном случае были бы прямолинейными и угловатыми» (с. 144). Да, так и впрямь видно по результату – спустя тысячу лет. А как могло быть технологически в тех конкретных обстоятельствах, в меловых камнях, а не в предполагаемых прообразах краской по пергаменту?

Каким-то угловатым керном сначала проводился пунктир как разметка рисунка или текста, а потом удачный абрис неоднократно углублялся для чёткости и сглаживания случайных ошибок и осыпаний. Никакие мелкие чёрточки, хвостики или закругления тут невозможны, т.к. несохранимы даже в момент избыточного усилия. Слишком глубокие и прихотливые, остро сближенные линии легко и быстро (и уж точно – под влиянием солнца, дождя, мороза на переходе сезонов) осыпаются по их общему внешнему контуру, тем более, едва сделан раскоп, многие блоки, по Макаренко, «вспучиваются и рассыпаются». Сохраняются только условные прямые, овалы и их примыкания как остаточные углы. С учётом этой вынужденной техники следует интерпретировать и все сочетания линий. Они являются всего лишь оставшимися, самыми простыми сохранившимися частями сложных знаков. «Курсивная» плавность под влиянием мягкого и сыпучего материала, закрепляясь восприятием только остаточных овалов и сгибов, возникала у «писцов» в результате многочисленных проб и ошибок. Поскольку они не могли непрерывно заниматься только письменными упражнениями (а скорее слишком нерегламентированные повреждения стены даже карались), такой стиль мог быть результатом многих лет и десятилетий.

Всё, от восприятия букв до их вычерчивания, можно заметить на фактах. Например, Кызласов приводил прорись Д-1, считающуюся самой точной (донская, она же М-1, маяцкая первая, найденная в 1899 г. ещё В.М. Струковым без системных раскопок, утраченная уже в 1902 г., известная по фотографии Макаренко).

 

Первый слева знак не ясен. Но и второй загадочен. А.М. Щербак воспроизводил как  , изображая второй знак У-подобным (с. 274). По Мудраку – – знак подобен скорее λ (Основной корпус восточноевропейской руники // Хазарский альманах. Том 15. М., 2017.М. 2017, с. 299 – https://vk.com/doc1318581_459164321?hash=D4ZuZeBVPsuTAQ5DrKINWzz7A3xKHreb6K5Jostg33k). При таком разнобое видения нет никакого резона доверять толкованиям семантики и даже вникать в них. Что уж говорить про языки. Заранее ясно, что будет ещё больше фантазий. Но для наглядности. Щербак читал с элементами слогового тюркского письма «Ума и Ангуш — наши имена», Байчоров – имя «Шугъ(а)ймек», Мудрак с чеченского – «рисунок косули», А.Е. Виноградов, не объясняя подстановок (впрочем, прозрачных графических аллюзий) с латинского – «..(fa)cea documen-сделали образцом» (Донские руны и генезис салтово-маяцкой культуры // Вестник Московского городского педагогического университет. М., 2020, с. 8-21 https://cyberleninka.ru/article/n/donskie-runy-i-genezis-saltovo-mayatskoy-kultury).

Вся эта вольная разноголосица наводит на мысль, что, может, надписи, эта и другие, скопированы неточно. Хотелось бы верить Кызласову, верно замечавшему, что на фотографиях «не относящиеся к надписи повреждения поверхности часто приобретают обманчивый облик и воспринимаются как части письменных знаков» (с. 169-170), а самое главное – имевшему доступ к памятникам. Но простая проверка предъявленных изображений поддерживает мысль об ошибке зрения, настроенного ложными установками. В основном спецы приводят чужие прориси (ныне чаще всего кызласовские), а потом варьируют их по своей прихоти. Подобную элементарную некорректность воспроизведения отмечал ещё Турчанинов. Кстати, ему принадлежат самые отличные (от остальных) копии. В другом издании статьи его прорисовки маяцких текстов (вместе с новочеркасскими царапами по керамике 1, 2 и танаисской краской по амфоре 11) собраны в одном блоке.

Кроме  ошибочных (рис. 4, 6 и 9 – изображения Щербака) и верных прорисей Турчанинов также давал «правильные», якобы восстановленные тексты. Например, М-1, рис 10, он транслитерирует слева как …АЛАнУЙ КАн, т.е. с осетинского – «...аланов хан». Но никак не подтверждены сомнительные две первые буквы. Также и Кызласов, будучи знаком с этой версией, дал другую.

Решить проблему поможет только сличение с оригиналом. Однако камень утрачен или недоступен для обзора, а хороших фото, позволяющих менять фокус восприятия в целом и по деталям, как бы многоразлично оглядывая предмет с надписью, почти всегда не приводят и в других случаях. Всё, что попалось, это фотографии пяти слов, опубликованные ещё Макаренко, при републикациях только теряющие в чёткости (сверх того несколько более чётких новых фотографий Кызласова).

Хоть это и не стопроцентно достоверные данные, но нет ничего более объективного, чтобы начать анализ. Вновь напомню основание методики чтения. Поскольку это не тексты, а с виду изолированные слова, невозможно установить значения знаков по позиционной повторяемости (что является единственно точным способом дешифровки). Начинать нужно не с постулирования установки божественного автовидения (по Пейросу), а с каких-то вещественных подсказок, обосновывающих установки. Например, с надписи и сопровождающего  рисунка, друг друга подтверждающих. По установленному принципу мировидения должна быть явная корреляция рисунка и надписи.

Таких из сфотографированных только две. Уже приводимая в прориси М-1 Кызласова схема, которую Мудрак понял и перевёл как рисунок лани.

  

Однако на фото никакой схемы, тем более рисунка не видно (я уже более или менее наладил параметры наблюдения, советую просто увеличивать фото, чтобы увидеть детали). С трудом ощутима белёсая линия по левому краю камня вниз, сворачивающая по другой кромке направо и в самом деле пересекающая левую букву. Такая линия и её ответвления максимум могут быть рамкой поля – письма или рисования. Надпись заползла за это поле. Либо её нерасчётливо писали справа (несмотря на то, что четыре правые, хорошо видимые буквы предполагают по направлению ветвей и технике выведения линий левостороннее написание), либо три левых буквы вставляли позже (линия письма трёх левых и четырёх правых не совпадает). Учитывая явный рельеф, рамка скорее всего является потёртыми гранями камня. Если грани отчёркнуты специально первым автором текста, то это точно не схема лани, а схема чем-то примечательного каменного поля. Такая схема сама нуждается в толковании с помощью текста, поэтому не может быть подготовкой и очевидным подтверждением значений слов.

Гораздо вернее, что рисунок есть в М-5.

Среди всех пещерных, по Ф. Бэкону, призраков больше всего похожа на правду прорись Турчанинова на рис. 8 (но сомнителен перевод с евр. – имя Бан`тф, Бен Атыф, а по Мудраку – «девственница»).

По Кызласову:

Знак слева обычно считают тамгой и отображают в виде трёх кружков. Однако видны разрывы в них и добавления снизу и сверху в виде ещё меньших полукружков с какими-то пометками, точками и чёрточками, внутри. Похоже на какой-то трёхчленный предмет или созерцаемую живность (черепаху, но скорее улитку, ползущую по стене). Две правых буквы из пяти выглядят несоразмерно больше. Но ощутима линия рисок под всеми буквами, будто остаток подчёркивания. Ниже и выше надписи тоже наблюдаются остаточные линии, частично наползающие на основной ряд. Это позволяет подозревать наложение черт разных моментов или какие-то особенности вытёсывания или разрушения камня. Наиболее однозначным является изображение второй справа буквы в виде архаической кирилловской Џ (одновременно Ц и Ч). По этому ясному знаку следует допустить прежде всего кирилловский код. Хотя ниже линии подчёркивания просматривается направо хвостик с кружком, как в глаголице Ⱍ-ч (которая варьируется в разных, в том числе более простых видах вплоть до кирилловского). Первая буква похожа на ферт или развёрнутую фиту, но в обоих случаях с неуместными неправильными хвостиками и двойными овалами, примыкающими к стволу. Тем более фч / чф – сочетание невозможное (разве что редукция в славянских языках, типа вчера). Если отсечь бледный фантомный хвостик ниже линии подчёркивания (не учтённый и Кызласовым) и такие же фантомные кружки вокруг ствола, дублирующие левую овальную ветвь, то останется знак, похожий на глаголическую Ⱀ-н (и тогда даже избыточный нижний хвостик уместен) или Ⱂ-п (так у Кызласова). Третья буква похожа на уставную кирилловскую О. Но так она существенно ниже верхней линии всех букв. Если приглядеться, то верхнее сужение ветвей продолжается выше расхождением и перемычкой сверху, образуя треугольник над кружком. Явно прописана глаголическая Ⰻ-и, иже, а если судить и по нижним помаркам, возможна ижица, Ⱛ-и, ы, в (тогда буква соразмерна по высоте с предыдущими). В этом доминирующем контексте и последняя буква – глаголическая Ⱁ-о, он (кружки в виде ромбиков, нижний едва видим). Предшествующая буква сохранилась ещё хуже, состоя по виду из двух пересекающихся скобок. Левая выглядит не полной (Кызласов не принял её в расчёт, очевидно, посчитав, продолжением случайной верхней дуги; это ошибка: направления разворачивающейся дуги и скобки не совпадают и имеют разрыв). Правая совершенно точно сверху и снизу заходит за перекрестье с левой, внизу заканчиваясь треугольником налево. Направо сохранились лишь помарки. Буква тоже однозначно глаголическая. Маловероятно, что это ижица, скорее Ⰾ-л. Поскольку с ней образуется однозначное чтение справа налево: ⰑⰎⰫ(Ⰻ)ⰝⰒ  – пчыло, если с ижицей, т.е. пчела в русско-белорусском произношении (очевидно, и с твёрдым Ч), но в форме идентификатора, указательно-звательной. Рисунок вполне подходящ в качестве пчелы или толстого шмеля с полосатым брюшком (крылышки, конечно, осыпались). Любопытно, что даже при восприятии первого знака как Ф, подойдёт словацк. včеlа-пчела. Само собой, этот фантом никак не говорит о том, что писатель был словаком. Только о допустимо славянской редукции в отсутствие строгой орфографии. В таком «словацком» написании можно предполагать позднюю правку в кириллицу. Не даю прорисовку знаков, т.к. многие элементы гипотетичны (нужно делать тщательную сверку с камнем). Но даже явно сохранившихся элементов больше, чем видят обычно (так, на месте вполне просматривающейся Ⰾ обычно видят либо 𐰣, либо 𐰽, даже не 𐰅).

Если с этим опытом вернуться к первой надписи, то легко опознаются две глаголических буквы: вторая слева Ⰵ-е (с двумя чёрточками внутри) и Ⱑ-ять, кажется, с невидимой нижней перемычкой (в виде уставного кирилловского Ѧ, юса малого). Если приглядеться, точно прописаны, но едва сохранились первая Ⰷ-дз и третья Ⰻ-и. Шестая буква, на первый взгляд, похожа на рукописную S, в виде скобки с перекладиной . Но возможно, что перекладина – только верхняя часть трапеции, надетой на согнутый ствол. Вероятнее всего, это Щ, в глаголице Ⱋ тоже часто изображалась с длинным согнутым хвостиком с кружком на конце. Но оставшиеся две буквы, написанные отчётливо, никак не являются глаголическими. Будто латинская D и упрощённый греческо-кирилловский оук  ȣ. Макаронизм трёх азбук маловероятен. Но подобные знаки одновременно бытовали в древнейших этрусско-италийских текстах, обозначая, соответственно, Р и Ы-О-У. Там же обычен А в этой юсовой форме и своеобразный S для обозначения С-Щ. Видимо, эти две буквы исправляли в глаголические, когда дописывали три левых буквы.

Надпись отражается смешанным, по Храбру, руно-глаголическим письмом как ⰇⰅⰊ D8ⰛⰡ и читается слева Дзеи Рыщѣ (или Рыщя, по более древнему типу), дела, деяния Руси, Руса как единого субъекта. Очевидно, что последним автором сознательно, в высоком стиле, (полу)оставлена архаическая форма слова Русь в более древнем написании и склонении. По общей ситуации (понятной по упавшему сверху камню) можно понять воодушевление писца, если он находился на стене и видел как на ладони не только мощную кладку стен и большое поселение позади, но и извивы двух рек впереди в Руси, изломы склона в низине. Если сопоставить со схемой Маяцкого городища, то схема мыса при надписи очень похожа.

В таком случае автор в рельефе камня из стены, у которого он стоял, заметил сходство с рельефом местности и под впечатлением отобразил его как план реальной жизни в веках. Отсюда ясно, что деяниями воочию наблюдаемой Донской Руси являются и крепость, и поселение за ней, и тот порядок, который они поддерживали. Предшествующий автор, написавший одиночное Рыщя, обозначал то же, но более спокойно: коннотационно правобережье Сосны и Дона было не только его зоной деяний, но полноценной древней Русью.

Три других надписи, сделанные на трёх сплочённых в ряд блоков, следует рассматривать не по отдельности (произвольно разворачивая блоки вверх тормашками, как Байчоров или Мудрак), а в целом как единый комплекс.

По Макаренко, они не упали сверху, а были найдены в фактической стене, на пятом ряду кладки (около метра в высоту) слева за входом. Правда он выразился так путано, что можно думать, будто между левым и средним камнем был ещё один (с. 21-22) (что и вызвало идею переворачивания). Однако видно не только совпадение краёв камней, но и единые царапины на их стыке. В подтверждение единства не только среднее слово, расположенное на стыке двух блоков внутри прямоугольной рамки (частично стёртой, видимо, археологами при соскрёбывании позднего неприличного слова), но и то, что два других слова отстоят от рамки почти равномерно. При этом правое слово, написанное более  крупными буквами, расположено несколько выше общей линии записи. Вероятнее всего, оно писалось раньше других и его значение определяло добавленные позже знаки. Это касается в том числе и рамки. Легко заметить, что она трапециевидна, как и сама реальная крепость. Кроме того хорошо видны два квадратика снаружи по углам, очевидно, башни, северо-восточная и южная (другие углы не просматриваются). Рядом, кажется, есть углубление в камне, напоминающее ров. Внутри тоже остаток линий цитадели. Охрана, привязанная к крепости, много о ней думала.

Лучше всего видно первое слово. Удивительно, что его никто не воспринял ясно, кроме Турчанинова. Хотя написано чётко, с виду греко-латино-кирилловскими чертами, судя по направлению ветвей и уплотнению знаков к концу, слева направо: Σ⪫RΣI. По Кызласову, . Его фото вполне отчётливо, но, судя по нему, после Макаренко сохранилось намного меньше чёрточек.

  

Вместо сигмы и эпсилона на самом деле архаические италийские руны ᛊ и ⪫ – как  раскрытая вбок, наполовину уже глаголическая Ⰵ (и тоже две чёрточки внутри). Этому рунному контексту подходит и знак I. Таким образом, старыми угловатыми рунами было написано ᛊⰅDᛊI, что читается справа и значит ИЗРЕЗ, т.е. вырезанный блок (сохранились формы вырез, разрез, серб. и болг. изрез-вырез, прорез, борозда, израз-выражение; суть древнего предмета-действия с переосмыслением сохраняется в слове изразец). Человек смотрел на блок-изрез и писал что видел, просто упражняясь в письме. Но скорее всего исходно, без уплотнения рун, было написано 𐰩⪫D𐰩I, что читается в нормальной ориентации ветвей слева как щерщи, черчи-черты. Новый писец переосмыслил это непонимаемое и исправил в ясное. Легко заметить по неравномерной высоте букв, что R появилась из D позже и не за один раз. Сначала кто-то опознал в рунах греческие буквы, скорее, уже забыв старые, и (как в сигмах – ветви) подрисовал ствол, чтобы стала греч. Р. Потом зачем-то, акцентируя римскую тему, неоднократным резом добавили хвостик латинской буквы.

Два других слова сохранились гораздо хуже.

Второе слово, внутри рамки крепости, обычно, включая Турчанинова (см. выше рис. 5), дают без первой буквы. Наверно, потому, что на поверхности бледно просматривается невозможная лат. S, которую по установке проще принять за игру случайных линий (Байчоров увидел в ней 8). Но если присмотреться, она случайно кажется из глаголической Ⱄ-с (заметна бо́льшая жирность совпадающего верхнего кружка и нижний треугольник по контурам других рисок). От второй буквы остался только зигзаг с угловатым кружком вверху. По конфигурации и проблескам черт восстанавливается Ⰺ-и. Третья буква самая чёткая: Ⱍ-ч в более современном виде, чем в прежнем случае, с длинным хвостиком и кружком-ромбиком направо. Следующая буква видна каплевидным кружком нижней части, по остаткам линий восстанавливается Ⰻ-и. Она подпорчена длинной косой царапиной, искажающей и последнюю букву. По её контурам очень приблизительно восстанавливается Ⱀ-н, или Ⰹ-и. Написано справа ⰐⰋⰝⰊⰔ, сичин / сичий, т.е. сечевой (явно с украинским акцентом, с различением двух И), относящийся к Сечи. Но по игре слов в контексте мелового блока мыслилось и изрез сичы́н, редуцированное сечён… Возможная правка глаголической С в латинскую S, хоть и поддерживает правку в первом слове, тоже пока необъяснима.

Третье слово на следующем блоке повреждено значительно больше горизонтальной трещиной посредине, из-за которой осыпались почти все нижние части букв (тоже подтверждение ориентировки низа). Сравнение фотографий Макаренко (слева) и Кызласова показывает, что осыпание продолжается.

      

По белому пятну на правом снимке очевидна утрата первого знака, и так едва заметного 100 лет назад. Но на фоне непомерно большой буквы относительно других знаков (и светлых и темных пятен) видна поверх почти без изменений слишком маленькая греч. Р. Как и в двух других словах, тут последовательное исправление: D в R, а только потом в Р (иная последовательность, конечно, связана с образовательной гиперкоррекцией: окончательная греческая буква появилась в момент авторитетного греческого влияния, в сер. 9 в., перед крещением Руси). Отчётливо в прерыве трещины сохранилась только одна буква, сопоставимая по размеру с исходной D, в виде Х с позже приляпанными ромбовидными кружками на всех ветвях, что-то транспозиционное, среднее между М и Ж. Остальные знаки, несмотря на серьёзные дефекты, в узловых точках сохранились настолько, что восстанавливаются с большой вероятностью: ⰠⰊⰏⰠⰊD, чтение справа: рымы. Последние две буквы меньшего размера. Видимо, сначала было написано РЫМ. Учитывая, что несмотря на правостороннюю запись, в двух случаях диграф Ы подан стандартно, в  левостороннем следовании букв с ером-ерем, можно предполагать, что вторая и третья буквы переправлены в диграф Ы почти одновременно с поздней допиской. Угадать, что было написано в самом начале, невозможно. Скорее по наитию кажется, если читать справа, РИЗЖ, рез(ан)-рижь (что бы и объяснило странную Ⰿ-м, переправленную из Ⰶ-ж). Но И тоже сделана из чего-то, скорее из руны вроде угловатой 𐐜 [о, у, ы] (в виде перевёрнутой ᛟ).

Учитывая количество исправлений, значение у РЫМЫ не может быть одним. Самое простое, продолжить чтение двух предыдущих слов в последнем латинском написании: изрез сечен рымы, буквально, блок высечен ромами, т.е. ромеями, по их технологии и под руководством. Но в реальности всё гораздо сложнее.

Сначала на двух больших блоках с пропуском маленького было написано ИЗРЕЗ и D𐐜Х-рыкс-рыдж-рыщ. Если читать старыми рунами слева, как правильно по направлению ветвей, будет  Х𐐜D 𐰩⪫D𐰩I, щур – черчи, т.е. слева от крепости щуры-чуры, а справа, видимо, в поселении – черчи, черчесы, черкесы (с игрой слов: черти, грязные, чёрные; по раскопкам, они жили в полуземлянках, халабудах-коло-будах, холо-бытах с очагом в центре без дымохода). Потом добавлено СИЧЕН и переправлено РИЗЖ со вставкой З и правкой Х в Ж (праглаголицей, вероятно, ещё не имевшей специальной Щ): изрез сичен рыщь. Кто-то понял сичен как «сечевой» и обвёл его планом сечевой крепости. Возможно, переосмыслил изрез как крепость (тогда где-то могло сохраниться слово с подобным значением). Потом кто-то переправил последнее слово в РЫМ, т.е. изрез – сечий – рым (обрыв). Но так изобразил М, чтобы она сохраняла Ж: сечевая крепость рыйжи, рыси. После этого поняли изрез как разрез земли, ров, овраг, осознали пространственную ориентировку как фразу и, ради грамматической согласованности, исправили на следующем блоке продолжение РЫМЫ – «изрез высечен рымами-ромеями», а также рамки, обрыв, края, природные рвы. Даже Крым – это рым, отрытый проливами и каналами от материка. С одной стороны у нас овраги, а с другой рвы, вплоть до Крыма и даже Рима. И пошли фантазировать, развлекаясь игрой слов, и конечно подправляя: «рымы-рыжы /рижи (режи)-рыщы…»

По всем надписям так или иначе просматривается, прямо по свидетельству Храбра, последовательное изменение знаков, говоря условно по их историографическому виду, из италийских рун в германские, потом в греческие руно-буквы, затем в латинские, причём на всех стадиях попутно появлялись те или иные (пра)глаголические добавки-уточнения, постепенно вытесняющие всю прежнюю систематику. Если всё это происходило не в результате внедрённых извне новаций (например, путём периодической смены личного состава служб, имеющего новые навыки), а, что более вероятно, естественным образом, исторически-закономерным превращением письменности во всём Донском регионе Руси, как-то соответствующем изменениям во всей Европе, то это произошло в жизни многих и многих поколений. Каждое изменение знаков связано с забвением старого (полное забвение возможно не раньше потери общения внуков с дедами, умирающих раньше зрелости внуков) и с изобретением нового (что случается вообще не в связи со временем). При самом сдержанном механическом счёте на всё требуется не меньше 300-400 лет. Но в реальности это происходило значительно дольше (что и проявилось в других регионах в становлении различных местных систем письма на протяжении 1500 лет).

Все замеченные и предположенные превращения указывают на то, что на этом месте издавна существовал сечевой пункт, который с самого начала обозначали и укрепляли тут же вырезанными блоками. Их сохранили и при последней реконструкции, при возведении крепости уже по технологии ромеев. Новую стену либо надстроили поверх старой, либо, менее вероятно, перестроили со старыми блоками. Таким образом, датировка этих надписей должна быть существенно откорректирована.

Если вспомнить факты с противоположного края Руси, по Дунаю (см. «Дело лет» – https://inform-ag.ru/publications/394/), то уместно, по словам наших предков, говорить о заградительных обонах, бонах – сторожевых пунктах, веждах (созерцающем ожидании и патрульных выездах-рейдах по округе), по Далю, о маяках-камнях, на подступах к старой русской земле, с помощью которых привлекались, отлавливались, задерживались и укоренялись рядом вынужденные мигранты Великой степи. Прежде всего происходила фильтрация пришельцев до Дона. Напрямую никого не пускали в Русь (вот почему посты перед реками). Сначала инородцы должны пожить рядом в Порусье, вблизи, по правилам и догляду, по дзее руси. Очевидно, происходила оценка, вага-взвешивание качеств (отваги, уваги-внимания, поваги-послушности, способностей). По оценке производился отбор нужных и, конечно, общее образование при крепости (веже-знанию и вежливости-воспитанности), кохание каханами (воспитателями кохачами-коучами). Всех подходящих определяли на работы и проживание в поселение, во кол, по околице крепости. Самых лучших додонов откалывали от родичей и переправляли за реку, во кол-место учёбы, в Оскол, скол-школу. Только так пришельцы могли орусеть, обрусеть, постепенно заселяя примыкающие, ранее незаселённые земли и становясь важны́ми жителями, уже приносящими в весовой пункт крепости вагу, мытные-очищенные натуральные налоги поштучно и на вес. Это никакой не отдельный каганат, а стандартный коханат Поруссья вокруг Руси, слава о котором дошла искажённо сквозь века. Несомненно, какие-то додоны возвращались потом и в родные степи со знаниями и статусом, постепенно образуя касту тудунов, а некоторые и царей Дадонов (или Аскольдов – из оскол-лады). Несомненно, что маячная маета простой мыты приблудившихся скитов, чем она развитее, тем больше становилась организованной вежей во всех смыслах. Камни Дивы перед крепостью были самыми первыми естественными маяками, у которых базировались и первые древние вежи. Не случайно и Саркел потом переименовали в Белую Вежу (вернули название). Но чем больше был приток мигрантов со стороны хазарских степей, тем труднее было удерживать вежи под контролем. С этим связана и повсеместная усиливающая перестройка стен. И она помогла не более, чем на сто лет. В какой-то момент хазары или другие кочевники в самом деле разорили крепости силой. В ответ Русь была вынуждена изменить древнюю общинно-родовую организацию дел и создать военизированное княжеское государство, впрочем, с его не слишком жёсткой организацией задержавшее Степь только лет на 300.

Остальные маяцкие надписи я не нашёл в приемлемом для анализа состоянии. Либо надписи фрагментарны, даже при имеющихся фотографиях (как упомянутая Yᛊ), либо фотографии не позволяют ничего толком увидеть даже при увеличении и прочих манипуляциях. Поэтому и сомнительны прорисовки, существенно разнящиеся у разных авторов. В целом надписи представляют собой остатки букв, которые невозможно сложить в обрывки слов. Тем более это касается блока зубца, почерченного с четырёх сторон, который, будучи на самом верху, был подвержен максимальной природной эрозии. Из того, что можно увидеть, ясно, что исходные надписи были полностью разрушены и написаны заново какие-то новые, не обязательно по контурам старых букв. Хоть просматриваются и рунные, и глаголические элементы, не понятно, к какому слою они относятся. Внешне выглядит так, будто в самом деле какие-то нерусские кочевники, став новым гарнизоном, обводили только заметные контуры, не понимая ни вида, ни смысла.

 

По виду и набору знаков к донским относят ещё и надписи на двух глиняных, сильно закалённых фляжках из Новочеркасского музея, известные по фотографиям, к сожалению, не идеальным по качеству. Обе опубликованы ещё М.И. Артамоновым в 1954 г. (Надписи на баклажках Новочеркасского музея и на камнях Маяцкого городища // Советская археология, в том же выпуске, что и статья Щербака, с. 263-268). Некоторые интернет-сканы издания позволяет манипуляции с резкостью, яркостью, контрастностью, увеличением, без чего вообще ничего разглядеть нельзя.

Артамонов по «некоторым деталям», «форме и технике» датирует их 9-10 вв.: «Памятники не только хазарского периода, но и хазарского или болгарского языка» (с. 268). Эти круглые плоские фляги диаметром 30-35 см и толщиной до 8 см, приспособленные для крепления у седла за две ручки около узкого горлышка, имели плоское боковое основание и конусовидно выступающую сферу другого бока. Надписи сделаны дугой около ручки по овально выступающей кромке сферы. Фляги, по Артамонову, предназначены «для воды или кумыса» (с. 262), надписи «читать следует справа налево.., низом вверх», именно так всаднику удобно читать притороченную флягу сверху, сидя на седле или беря её в руки для питья (с. 264). Аргументы не стопроцентны. Всадник знает, что у него написано и читать сам сверху никак не будет. Чтение уместно только перед угощением как демонстрация чего-то значимого кому-то снизу, явно жаждущему. При очень тесном контакте чтение, действительно, необходимо от горловины (непосредственно перед питьём). Если фляга остаётся притороченной, то читать можно только снизу по указаниям всадника. Тем более при расположении на биваке необходимо положение горловины, близкое к вертикальному, отчего обзор надписи только снизу-сбоку.

Так или иначе понятно по предназначению предмета и длине текста, что по жанру могла быть написана какая-то сентенция, мораль. Ни один известный мне перевод, претендуя на глубокомыслие, даже не приближается к чему-то подобному.

Покажу это на примере Сальск-царицынской баклажки (найдена на ж-д. перегоне между пунктами). Надпись по прориси Кызласова.

Всячески её варьируя, читают от горловины и справа. Дают либо неуместные имена глоких куздр (Турчанинов: Мужественный был Кайсах-кан, кайсихи; Щербак: перечисление даже троих героев), либо выспренние умозрительные ахи (Мудрак: Как тебе вкус, как вкус от творога? Байчоров: Вырезанная надпись – надежды надпись. Это сосуд дома).

Даже поверхностное сличение с фотографией показывает ошибочность прориси.  

Самое явное – ✇ в двух случаях, 6 и 13 слева, которые переданы простой или недоделанной О. Или неопределённый знак 3 справа, как минимум из шести черков, и 9 справа, которые переданы И-подобным. На нескольких знаках довольно отчётливо просматриваются кружки, овалы или точки на концах, явные признаки глаголицы. Первый слева вообще выглядит как змея – курсивная г с головой и погремком хвоста, очевидный округлый глаголь Ⰳ, который, кстати, сориентирован для чтения слева. Но по-настоящему можно увидеть и восстановить текст только после увеличения и других манипуляций с фото. Не буду описывать этот долгий и муторный процесс, сразу дам восстановленный вариант, для начала – в предположенной прориси, чтобы нагляднее были пути восстановления. Может те, кому доступен оригинал, сделают более верную копию, исправляя мои ошибки удалённого видения. В этом есть необходимость, т.к. далеко не все знаки определяются по остаткам однозначно. Возможны варианты. Например, во втором знаке плохо видна нижняя, в особенности левая часть, отчего его можно понимать и как Ⰴ-д, и как Ⰾ-л. Выбор в таких случаях делается по предпочтительной фонетической сочетаемости.

По направлению к стандартизованной графике это выглядит приблизительно так.

ⰃⰎⰉⰋΞ✇ⰔѦⰉⰒⰫ⪫✇ѦⰛY.

Знаки разных азбук (греч. Ξ-кси; ✇ вместо этр.-итал. ⨂-ѳ, ц; кирил. Ѧ;  лат. Y как кирил. ижица) поставлены без специального акцентирования, просто по внешней похожести. На самом деле вместо юса уместнее было бы взять италийский 𐌀 с дополнительным штрихами (Ⱥ) или двойным зачёркиванием крест-накрест, но это всё равно не точно, поскольку в первом случае буква выглядит переправленной из И (что и отражал Кызласов). Как минимум, это указывает, что для автора текста использованное сочетание букв было нормальным, а нам кажется смешанным.

Думаю, уже ясно, что тут, как и в маяцких словах, нет никакой сложности понять текст, когда знаки опознаны хотя бы частично. В транслитерации написано ГЛИИ≡ЦСѢИ ПЫЕ ЦѢЩЫ, т.е. (в) глие чаи́ – пеи чащи́ (тише/ частя/ чаще/ из чаши). Хорошо выводимы мотивации слов. Глия – плоская фляга (в-ляга, пляга влаги), глин-лия, глина для наливания (производное глечик). Чай – цсеи, сцеи, сцеженный настой трав, цветков, плодов, кореньев, чаги, т.е. взвар, фиточай. Не трудно заметить элементы украино-белорусского произношения (икавизм, цоканье), но с явными признаками нормирующего древнерусского языка, ещё не имеющего строгих орфографических норм и знаков (отсюда укр. пые, а не пеи, и зачеркнутый «юс» вместо ятя).

Но самое интересное даёт анализ текста, формы и сочетания знаков.

Нельзя не обратить внимание на поэзию, рифмы и игру слов. Аллитерации использованы в соответствии с произношением, интонационно-звуковой ряд представляет цепочку звонов, ритмически бьющую по керамике, будто плещущаяся внутри вода в ритм лошадиной рыси. Эта звуковая переживаемость говорит об очень длительной выношенности и продуманности текста, сделанного всадником в результате бессчётных степных путешествий. Рифмы совершенно условные, на тонической основе, собирают короткое и яркое ударное высказывание. Прямое значение кажется простым, но сомнительным: какие уж там чаи в степной гонке, чтобы пить частя, тише, с опасением обжечься. Тем более – почему же чаще, если тише? Но это лишь поверхность смыслов. Многозначность последнего словоизобретения только выявляет все замысленные планы высказывания. Прихотливое написание чая совсем не случайно. Затеяна игра с бел. сцаць-ссать: (когда в) глие сцаки – (он) пие чаще (вот почему вставлена греч. Ξ как С, а Ѧ с подрисовкой, чтобы напоминать И, како-ик в древней диффузной форме (которая по ситуации могла обозначать гласный или согласный звук; см. «Аварысклад» – https://inform-ag.ru/publications/370/). В таком смысле явно написано для того, чтобы отвратить других (нахлебников) или себя от желания испить из фляги. Это необходимо, когда воды мало: в длительных переходах, в сушь, когда вода во фляге может даже прокиснуть и быть отвратительной на вкус. Но пить всё равно хочется и надо. Написана сдерживающая инструкция, тренирующая при дефиците воды пить реже и мелкими порциями, но воображая, что пьёшь горячий чай.

И это ещё не всё. Надпись не сделана разово. Наблюдаются множественные моменты правки. Видимо, стирающиеся буквы время от времени подправляли. Так глаголь сначала был угловатым, а потом превращён в округлый и курсивный. На месте неопределённого знака, зачёркнутого юса, скорее всего была Ⰺ («цищы»), сначала зачёркнутая, а потом  переправленная в «юс»  или во что-то ещё (зачёркнутый знак, видимо, не случайно озвучивал ять, в кириллице похожий на зачёркнутый ерь). А до почти кирилловской ижицы в конце была Ⰲ (с тем же чтением Ы). Тем более, придумывая новое толкование или нюанс, вносили изменения в текст. Почти всё невозможно опознать как плановое действие, тем более угадать цель. Но почти несомненно, что три горизонтальных чёрточки в виде греч. кси, наползающие на ✇, сделаны позже ещё и в качестве намёка на специфический вкус сцак. Тот или другой остроумец дописал Ξ, аллюзивно перепутав её с буквой пси, чтобы одним знаком сообщить о собачьем вкусе: в глие пси сцаки – пей чаще.

Если осознать последовательность правок, можно заметить, как угловатые древние руны постепенно превращаются в округлые, более современные буквы. Невозможно по этому памятнику точно сказать, с каких знаков и в какой момент это было начато, но общая тенденция понятна. Сначала были какие-то линейные угловатые знаки, по типу италийских (один даже сохранился ✇, видно потому, что это скрест прямых в кружке). Потом добавились уточнения – сломы, оттяжки, точки, округлости, что проявилось в знаках, близких к глаголице по различной степени угловатости-округлости (𐰁 и Ⰳ, ⪫ и Ⰵ, ᛉ и Ⱋ). Наконец, появляются греческие и кирилловские признаки, но уже в другой последовательности замены (Ⰲ  в Ѵ). В конце концов все настолько затёрлось, что стали заметны лишь самые резкие части всех прежних букв и они-то, передаваясь уже без знания исходных начертаний и с остаточным местным представлением озвучки послужили поводом дальнейших превращений и переосмыслений, став общепринятым фантомом тюркских рун. Глия, глиняная фляжка, была в обиходе так долго, что случайно вынесла и сохранила фактическую историю письма в степном регионе. Нет сомнений, что она служила не одному хозяину. А раз выдержала множество походов и хозяев, не была полностью разбита, значит эксплуатировалась осторожно, мирно, без эксцессов и военных столкновений. Думается, датировка Артамонова сомнительна, сделана не по фактуре сосуда, а по мифоустановке тюркских рун. Во всяком случае, похожие по типу фляги использовались тысячу лет в самых разных регионах Европы задолго до н.э. (см.: Котенко В.В. Керамические фляги из поселения Маслины в Северо-Западной Таврике // Боспорские исследования. 2014 – https://cyberleninka.ru/article/n/keramicheskie-flyagi-iz-poseleniya-masliny-v-severo-zapadnoy-tavrike).

Похожая по конструкции Кривянская фляга (найденная на правом берегу Аксая у Новочеркасска) сохранила текст несколько длиннее.

Прорисовка по Кызласову, чтение от горловины справа.

Не буду приводить все версии толкования, но только для показа фантазийности неуместных жанров. Мудрак, откорректировав прорисовку, сообщил о влюблённости во фляжку: «Будут ласкать (собранными в щепотку) кончиками пальцев как золотого (~ золотистого) жеребенка с пугливым нравом (= встрепенувшегося норовистого золотого жеребенка)» (с. 305). Турчанинов читал и переводил слева почему-то инвентарную форму, заполненную владельцем: «Кувшин. кому принадлежавший. Лийук. воин. Кууева рода – племени. знаменитого был» (с. 83).

Но даже внешний осмотр фотографии (по Артамонову) раскрывает неадекватность прорисовок.

Седьмой знак слева расщеплён на два (очевидно, из-за избирательности восприятия деталей при похожести на положение знаков 2-3, слиянно напоминающих Л). Опять себе в угоду переправляют в Ѧ-подобный два случая ⨂, один из которых прочерчен почти идеально, а другой выглядит плохо прописанным ✇. На самом деле он просто больше стёрся, а потом подправлен ошибочно или с умыслом. Кызласов отмечал, что «в обеих надписях размер знаков нарастает справа налево» (с. 250). Но не истолковал. Довольно очевидно, что знаки меньшего размера находятся в зоне, которую правой рукой брали за край и горловину или правую ручку, левой рукой поддерживая снизу, чтобы налить или испить содержимое. Все знаки были высокими, но левая половина строки стёрлась меньше. Поэтому в левых (по фото) знаках лучше просматриваются прежде всего верхние, но также и нижние детали. Ориентация пользования флягой, конечно, сообщает и направление чтения надписи: снизу, слева направо, как она и расположена на фото. Это же подтверждает написание: слева знаки написаны более размашисто, а к середине начинается уплотнение с желанием разместить симметрично, но чрезмерное, со смещением влево, потом компенсированное увеличенным размером последних букв. Скорее всего обнаруженные точки служили не словоделению, а равномерному распределению заранее посчитанных букв: четыре пары точек делят дугу на пять одинаковых сегментов (стандартный приём гравёров с древности). Но при исполнении сделаны ошибки. В первом и втором сегменте по шесть букв, в третьем сегменте ошибочно пять букв, в четвёртом семь, в последнем пять. В третьем, визуально разряженном сегменте скорее всего одна буква пропущена (видно, по редукции гласного), а в четвёртый – случайно (нет, по смыслу) перенесена из последнего.

Отметив кружок на третьем слева знаке (вполне глаголическом хере Ⱈ, рукописно-курсивно обычно галочка с кружком), почему-то не увидели просматривающихся кружков на V-образных овалах 7 и 12, хуже на 14 и 19, ещё хуже 27 (Ⰴ-д и Ⰲ-в) или на втором слева (передают в перевёрнутом виде как 𐰽), который повторяется ещё три раза менее чётко. При увеличении можно заметить остаток треугольника сверху ствола, образующий своеобразную Ⰻ в виде Y с маленьким угловатым кружком внизу. А без увеличения легко опознать ижицу Ⱛ (остаточно ᛝ-герм. инг). Очевидно, глаголическим является и свастикообразный знак в особом курсивном исполнении с оттяжками, Ⰰ-а, однако напоминающий и греч. Є, использован пять раз (в последнем случае исправлен до привычного крестообразного вида). Из неочевидно, но узнаваемо глаголических Ⰶ-ж с оттяжками внизу вместо кружков, Ⰽ-к с развёрнутым остроугольным выступом (остаточно кажется ❬), так же развёрнутый Ⱃ-р (в виде d), Ⰿ-м в виде Х с ромбовидными кружками. Даже первый знак (остаточно вроде рукописной лат. G) при внимании опознаётся как Ⱍ-ч в виде рюмки с ромбовидным кружком внизу. Везде доминирует глаголица в своеобразном недоделанном, угловато-курсивном стиле. Все остальные – явные старые руны, преимущественно в италийском виде: ⨂, ᚻ-х, h, ᛄ-жр, хр, фр, ф (в польском, гортанном, картавом и т.п. произношении). Кроме того, дважды употребляется буква в виде угловатой 𐰀 с крючком-гачеком над, по виду угловатая Š. Однако вряд ли такой знак с диакритиком был возможен тогда. При тщательном осмотре обнаруживаются элементы Ⰷ-дз, Z, которую при последнем поновлении превратили в строчную, минускульную, но ещё не округло-скорописную греч. кси ξ (её путали и путают с открытой сигмой ς с таким же крючком сверху). Такая поздняя замена могла быть навеяна необходимостью вставки пропущенного гласного в этом сегменте: ДЗ-К непроизносимо, а кси добавляет И.

Из того, что удалось увидеть, прорисовка такова.

Стандартизованный текст. ⰝⰋⰘⰋ⨂Ⰰ:ⰄⰋ⨂ⰀᚻⰂ:dⰊⰆⰀⰇ:ⰍⰂᚻⰀⰋᚻⰇ:ⰫᛄⰂⰏⰀ. Транслитерация: чихицадицахурижадзкухаихдзирума. При видимой абракадабре, с необходимостью различения трёх Г (Г, фрикативного ГХ и Х), трёх И (и-ы, i, ижица-и-у-в), двух Р, с учётом уже обнаруженного украино-белорусского произношения, но отсутствовавшей тогда орфографии (и до сих пор значительно вариативной) читается ясно. Как и ожидалось, возможна вставка редуцированного по смыслу.

Чихи цади цагу ріжац(i) кугаих дзирума – чихи: сцади (осаждай-настаивай, цеди-принимай) чагу, ряжачи (подсаживая-добавляя) кугаих (что-то из кугьих частей; куга, рогоз, кивух и ещё десяток названий), дирома (надирая дырами ноздрей). Очевидно, это рецепт настоя из чаги и куги, предварительно надранных, измельчённых в жмых, как тонизирующее, противоспалительное и антисептическое средство при полоскании носоглотки. Не знаю, насколько это точно в медицинско-гомеопатическом смысле, но как жанр рецепта совершенно прост и однозначен, при некоторой отрывочности и видимой несогласованности архаического высказывания, впрочем, жанрово оправданной. Но возможны и варианты правильного предложения. Обращаю внимание, что формы, переведённые деепричастиями, такими ещё не являются. Ріжацi – либо инфинитив резать/рядить, либо повеление рижачь/ряджь, употреблённые в смысле добавочного действия. Также и дзирума колеблется между «дерімо» (мы) и  «дирама(ые)» (дв.ч. тв.п. к дыра), дерёмо дырама (лексико-грамматическая диффузия, воспринимаемая сейчас как связанный оборот, сжатый в одно слово). Понятно, что такой текст был написан не на фляге патрульного всадника (рейнджера), а в долговременном стационарном расположении и большом хозяйстве какого-то знающего хозяина, поощряющего изготовление средства в таком большом объёме не только для личного потребления, а для всей дворни. Такие условия пользования флягой объясняют меньший износ надписи и меньшее число замеченных правок.

Текст не вполне правилен по современным нормам какого-то одного языка. Но если представить тут диффузию, неразличённость украинского, белорусского, русского в их старой пластике, превращающейся и вызывающей усреднённую древнерусскую орфографию и грамматику, то всё будет вполне очевидным. Ср. бел. чыхаць, чыхі, цьху-тьфу, цадзіць-цедить, садзіць, рэзаць-рэжуць, ражанка, нараджаць-рождать, дзерці-драть, тереть, дзіра-дыра; укр. чихати, тьху, ціди, різати-ріжуть, наряджати-наряжать, діра. Важно, что такая межъязыковая, сравнительно с нынешним состоянием, синтетичность означает либо случайный естественный праязык (смешанный относительно современных, как это принято по академическим нормам), либо целенаправленное авторское построение, различающее и обыгрывающее существующие диалекты, воспринимающиеся тогда одним языком.

Хотя бессознательный суржик или даже пиджин возможен в любой многоязычной зоне, но ошибочно делать его нормативным (пра)языком при живых оригиналах. Небольшое внимание к странностям надписи и текста позволяет заметить, что приведённая простоватая конструкция является только поводом и основанием многоразличной игры слов. Подбор букв, их оформления, подбор слов и их озвучивания, (не)согласованность слов и смыслов настроены так, чтобы вызывать недоверие к едва сделанному чтению и искать новое. Это возможно лишь подбором, способом переключения внимания, переноса акцента восприятия с одного порядка языковой реализации на другой – путём осознания иного смысла, услышки иного звука, иного словоделения, воображения иной буквы.

Вот несколько лёгких примеров такого переключения. Сразу оговорю, я не произвожу полного подбора точных современных языковых форм, делая только намёки. Современные, во-первых, не вполне уместны в силу развития языка и его понимания на письме. Во-вторых, поэтическая игра автора и читателя не требует стопроцентной логико-языковой точности. Все фигуры поэтической речи и мышления всегда основаны на относительно вольном сравнении предметов, переносах, аллюзиях и произвольных звуковых созвучиях. Тем более это так при самом простонародном состоянии.

Чихи цади чагу рiжа ще кугай ихщи (к)рима – чиги (донских казаков) чади (дворня) чагу ряжа, ещё куги ище(т) кріма-кроме.

Чихе цади чагу рiжа дзику хаихдз врума (угрума) – тише цеди чагу: рожа дика, хаешь вря себе (болтаешь бранчливо, угрюмо).

Чихе цеди чагу реже к сику хаихдзи рума – тише цеди чагу, реже к сику ї́хавши (с) рума (реже ходишь сикать из помещения).

Чихи цади цагу рiжа дзiкуў гаих з урума – чуху (самку) щади с тягу(й) (поросную), режа вепрей гайных (лесных) за урами (урома-двумя урочищами).

Чиги чуди сагу ряжа Щiку каих с урума(на) – чигьи чуди (вышедшие с Дона чудные чада), придумывая сагу, Щека судили (считали его) из урманов (норманнов).

Чиги сцади сцагу риже дзяку хаихдзир умма – чиги сзади стягу – режет дьяка хазар умма.

Чихе цеди чагу реже цсик у гоих з урума – чихе (плохому казаку, в том числе не-чихи, нохчхи) цеди чагу реже ссак у гоев с Урума (из-гоев из Рума, греков, армян, иудеев, осевших в Причерноморье, т.е. румо-татар, из которых были исторически и чечены-хазары).

Тихе цадиц ягўу рижа шекеха их чирума – тихо цадик Яхву рядит, шекелей от этих чаруя.

Чики сцади сцагу рижа сику гоих с урума – ножницы ссади с тягу (с тугу), режа сику гоев с урума (чтобы было больнее).

Эти поэтико-логические упражнения никак не являются искажением надписи. Без орфографии, без установленной нормы искажений быть не может. Это подбор наиболее значимого (важного, актуального, смешного, издевательского и т.п.) смысла фразы. Именно так мы делаем в отношении любого слова не только в пустопорожнем быту, в демагогической политике, но и во всей своей самой точной словесности, включая науку. Современные академические вариации чтения (на «тюркских» или «иранских» языках) не имеют ничего общего с этим жанром, хотя являются наивным (постмодернистским) пострефлексом на знаки, возникшие в нём.

Вовсе нет цели найти все высказывания. Это преждевременно. Пока лишь примерные образцы. Несомненно, что-то может быть случайным и, что важнее, анахроническим примыслом. Чтобы избежать случайностей, необходимы точные языковые подборы на каком-то одном достоверном языке, причём в его точно восстановленном архаическом состоянии, и в соответствии с так или иначе (историографически, археологически, естественнонаучно) обнаруженной реальной местной ситуацией. Так по указкам текста наши фантазии можно сделать реальными, исторически достоверными домыслами, подлинными фантазиями людей того времени.

Совершенно точно, что текст писался не простым носителем языка в каких-то естественных целях. Это специально созданное искусное построение в жанре особой поэтической, причетной игры (причитывающей будто бы больше написанного). В житейском смысле очень понятна возможность такой надписи для того, чтобы развлечься, убить свободное время игрой в слова, заместить пустую маету весёлой. Вполне может быть, это был сосуд с веселящим настоем, «чагой»-«чачей» для тесной компании, когда каждый по очереди или все коллективно, всматриваясь в буквы, придумывали фразу и воображали ситуацию в мысленном потешном театре. Вари сцену, волшебный горшок. Жанры (с)читалок, скороговорок, вертепа, петрушек, органчика, шарманки вышли отсюда, из потрошений букв, изменений по-трошки, по чуть-чуть (не касаюсь вообще запрещённой неизвестной, но вполне проработанной мною темы, что сам принцип подобных написаний и чтений появился тысячами лет раньше в древнем типе словесности на деревних буках). Фляга точно использовалась в каком-то большом общинном кругу, в постоянном казачьем поселении. И посудин с подобными надписями могло быть много. Не случайно ощутимы высказывания ключника, гуляки, писаря, охотника, командира-деяка, баяна-пересмешника.

Лучшим подтверждением является Сальск-царицынская фляга. На ней ведь прямо написана часть этого же текста, не говоря уж о том, что использован тот же принцип, хоть и гораздо скромнее. На Кривянской многократно проявлялся оборот «чихи цади цагу – тише цеди чагу».  И на Сальской была рекомендация «чаи пить тише». Это близкое переложение сути (при устной передаче): чихи(рь) цеди тише. Заметно, что текст по кривянскому написанию уже не воспринимался, а только со слов комментатора. Также уже стёрся и не читался первичный сальский текст. Поэтому перенесена поверх него только первая понятная часть текста. И пытались передать её визуально точно, но перерисовывали буквы лишь по внешнему подобию. Вместо двух букв ⰋⰘ-их увидели одну Л, путая видимую Ⰴ с Ⰾ, т.е. истолковывая глаголический вид как кирилловский. ⰝⰋⰘⰋ воспринято как ⰃⰄⰉ, точнее ГЛИ. Такой перенос мог быть не раньше конца 9 в., в начальный момент внедрения кириллицы. Хотя всё ещё пользовались глаголическими буквами, их старого, тем более полуутраченного, вида и значения уже не понимали (так и начав трансформацию в «тюркские руны»). Подобное превращение произошло и с известными договорами с греками 10 в., по давнему предположению Срезневского написанных глаголицей. Ко времени составления ПВЛ она уже была забыта, нечитаема, народно-этимологически названа «ивановым написанием» и по внешнему подобию букв «переведена» в кириллицу как список имён. Реконструкцию зачина договоров на глаголицу и толкование, в том числе – сути глаголицы как инструмента практической транскрипции см. в «Выключении установок» (https://inform-ag.ru/publications/336/).

Такой разнообразно развитый уровень грамотности, пусть он и был путаным и не стойким у каждого индивидуально, говорит не о простых кочевниках, а руководящих работниках, организаторах, инспекторах. Они были хозяевами Степи, подлинными хаз-зирами, надзирателями за хозяйственной жизнью, хозярами, от которых, исказив, переняли имя, а частично и территорию отбившиеся от них этнически и поздние хазары.

Так или иначе всё говорит о длительности казачьего порядка и словесных традиций в волгодонских степях. Можно даже приблизительно прикинуть, насколько длительных. Легче всего это сделать не по форме знаков, а по смыслам.

Например, в одной из реплик проявилась умма хазар. Ныне термин закрепился как мусульманский, однако в истоке он был арабским обозначением любой организованной общины (ещё в Коране, 7 в.). Несомненно, слово издавна было занесено различными изгоями Рума. По данным письма хазарского царя Иосифа хазары приняли иудаизм в 8 в., по легенде, выбирая из трёх мировых религий. По деталям надписи, ещё до 7 в. допустимы умма и противостояние ей чигов. А все случаи с иудейскими мотивами, гораздо вернее относить ко времени позже 8 в.

В другой реплике упоминается исход норманнов с Дона. Это эпоха Великого переселения народов 4-7 вв. И уже тогда звучали идеи о норманских предках руси даже в отношении Щека. Легко соотнести с одним из саговых имён хозяина Валгаллы Одина – Игг «ужасный»: Один, Wоdan < от-дон (а не до-дон), ˈYgg < Щiк, Валгалла < Волгара. Более позднее, паракирилловское прочтение «имени» Ⰷ:ⰍⰂ уже даёт Дзиру, т.е. легендарно-летописного Дира, «не племени его, но боярина» норманского.

Во многих случаях казаки называются чигами. Термин сохранился до сих пор в отношении верхнедонских казаков, по Далю, даже с иронической коннотацией. Но в русскоязычном контексте мотивация легко не восстанавливается (сапоги ичиги – тоже от чигов, ид-чиги). Слово сходно с историографическими саками и зихами. Греч. σάκαι считается перенятым местным обозначением каких-то причерноморских и среднеазиатских скифов ещё до н.э., а ζυγοί – северокавказских народов. Понятно, зихи – это позднее переименование извне и изнутри, когда нохчхи или их соседи уже приняли старое авторитетное имя чигов-чихов-дзихов-джигитов. Тут мотивации тоже не будет. Исторически сходное (с саки) слово сохранилось в средиземноморских sectio (сек сеях), полевых чеках, европейских марках (секциях поселения секеев, саксов, данов и др.). Так или иначе всё связано с организацией поселений и хозяйств по местным зонам (питания с земли, наделов, поместий, чиновного кормления). Подобный порядок с начала времён свойствен любому расселению в силу его простоты и естественного освоения ранее пустых земель. Значит, чиги – донские секи. Но, как замечено, их работа состояла не только в охранной функции своих чеков-секций на кучах-кичах перед граничными реками. И не только в контроле, строгом отборе, жёстком содержании инородцев, скованными в иге подле крепости и перевозе отобранных ужасными иггами-щеками, чигами-перевозчиками на русский Кий-край (в меловых горах – Г(Х)орiв, в земляных халабудах – Лыбедь). Они ещё курсировали в патрулях, в дозорных кочевьях по округе, как минимум, отлавливающих тех гостей, кто мог обойти основные посты. Такие кочи чиги, кочевые, гасающие, гарцующие на конях, в качях, гачах и с газырями, и дали имя подлинным гас-секам, гач-сакам, касакам, казакам. Промежуточные формы названия именно военизированной службы казаков задолго до н.э. чётко документируются в этрусских, болгарских и в словенских памятниках, известны по разным историографическим рефлексам как гиксосы, каски, касоги и т.п.

А если вспомнить другие историографические данные, то самым наглядным подтверждением будет карта ал-Идриси, сохранившая сведения информаторов за 1000 лет как мифически одновременные (К чтению мифокарты русских секций ал-Идриси – https://inform-ag.ru/publications/23/). Приблизительно в этой зоне на реке Русийа обозначена крепость Русийа (позже у кочевников редуцировалось в Аксай), которая являлась ключевым сторожевым постом-маяком более ранней эпохи при вавилоноподобном столпотворении народов при Матрахе на Дону, в устье Танаиса. Кривянское общинное хозяйство находилось, по сути, в центре русского контроля волгодонской Степи. Поскольку отсюда распространялось культурное влияние, вероятнее всего, там была канцелярия и вообще местный центр письма. Название остаточно поддерживает эту догадку: Кривянская < Кривой Стан < карявы < корябы стан. И это вполне объясняет, почему расположение было не на хазарском, а на русском берегу Аксая: это не пост мытни, удержания и переработки степняков, а внутренний пункт, сам нуждающийся в защите. Вероятнее всего, князь Игорь из Слова о полку ещё очень хорошо помнил славу Дона Великого и пытался своим полком вернуть Поле под контроль руси.

Как видим, любое прочтение даёт либо фактическое свидетельство-подтверждение, либо сообщает и объясняет причины, пути становления, этимологические ходы самой разной европейской мифологии и культуры, издавна известной до сих пор как необъяснимая причуда.

По всем параметрам ближе всего маяцкие данные, указывающие на многосотлетний период сооружения крепости и постепенной правки надписей русскоязычными авторами под влиянием текущей используемой системы письма. Маяцкие и волгодонские выражения имеют одинаковые признаки и такую же динамику изменений. Они принадлежали к одной большой тысячелетней эпохе одного русского народа.

Ещё более внешним подтверждением в силу хронологической и пространственной удалённости могут служить русскоязычные надписи на саратовско-самарских псалиях, относимые по техническим параметрам к 8-6-4 вв. до н.э. и сделанные также неустановившейся глаголицей ( – олкариѣ-Wолгария) (см. Березанская рунная надпись – https://inform-ag.ru/publications/339). Если датировка по технологическим признакам верна, то это ещё более элементарная линейно-угловатая глаголица. И в ней тоже сохраняются руны, которые по внешним признакам невозможно распределить на италийские или германские.

Другую стадию превращения рун в глаголицу можно наблюдать в знаках Надьсентмиклошского клада, совсем в иной пропорции сочетания протографов. Больше половины знаков представляют собой скорее известные рунные начертания (в смешанном, италийском, германском или архаическом греческом виде) (> I  O ↟ 𐰀 𐰨 𐐣          8), а меньшая половина – это буквы технологически простой глаголицы, в несколько другой конфигурации, чем волгодонские, и с небольшой означивающей вариацией: 𐐅-ф-w, 8=Ⱁ-о-ё, -м (Ⰿ с внешним овалом вместо кружков), Ⰽ-и, И/N-к, -н (Ⅎ < Ⱀ без кружка с подъёмом левых ветвей), 𐰭-и (Ⰹ без кружков), Y-в-w (Ⰲ без кружков). На самом деле легко заметить во всех графах тяготение рунных форм к глаголическим (8=Ⱁ, ᛟ=Ω=O=Ω=ⱉ, =𐰀=Ⰷ, ᚴ=Ⰳ=𐰁). В большом контексте понятно, что знаки НСМ были историческим сколом той же переходной систематики письма, сохранившимся в изоляции в одномоментном воплощении своего места и времени (в Паннонии около 5-6 в.). Тогда как маяцкие в наложении правок отражают динамику изменений за тысячу лет, а новочеркасские – за более ограниченную, вторую часть этого периода. Жаль, что лишь в намёке.

Но и без этих известных общепохожих примеров, на каждом шагу в донском регионе встречаются русские глаголические надписи. Например, Турчанинов приводил слово (рис. 11) с танаисской остродонной амфоры 2-3 вв. (Недвиговское городище юго-западнее близ Ростова), по книге Т.Н. Книпович: «Такие сосуды встречаются среди недвиговских находок в значительном количестве… Из них многие… имели на горлышках или плечах красные надписи. Часто это были не греческие буквы, а скорее сарматские "загадочные знаки"» (Танаис. Историко-археологическое исследование. М., 1949, с. 30 – https://djvu.online/file/Plta0x1QflUXD). В транслитерации Турчанинова – ФИУ, что значит с «сарматского-древнеосетинского … жир». В прямом предметном смысле такое значение невозможно из-за узкого горла амфоры: жир туда ни всунуть, ни высунуть. Поэтому допускается самим Турчаниновым фигура речи – текучее масло, вроде оливкового. Это вероятнее предметно, но ошибочно в языковом смысле, явно переносном. Тогда больше возможностей толкования дало бы русское слово жир, которое кроме прямого смысла в древности имело значение жира как богатства, вообще – любых самоприрастающих ценностей. Но в таком широком значении, надпись вообще не нужна: она не различительна, всё ценное можно назвать жиром. Вот почему в любом переносном смысле это ошибочное чтение и толкование.

Известно огромное число клейм и надписей греческими буквами по греческим производителям тары и адресатам получения содержимого. Как свидетельствовала Книпович, совершенно обычным  в Танаисе в начале эры было «деление на эллинов и танаитов» (с. 101), т.е. местных, донов-этих, ятых, истых.  Естественно, что отправления местным «клеймили», метили на местном письме. В «надписях на амфорах римского времени» (с. 75) фигурировали разные назначения. Например,(с. 75). Я не проверял аутентичности этих надписей. Поэтому все наблюдения вероятностны. Если верить Книпович, первое слово написано смешанными (италийско-греческими) рунами, второе – просто по-гречески или по-латински. А если осознать в первых буквах смешанную руно-глаголицу по ранним нормам, то читается ясно слева: (ф/х)РЫС (с особым фыркающим Р). Это своего рода ярлык адресации амфоры, накладная логистики: (в) Русь, Руси. В данном случае не важно, что отправляли, а важно место направления. Значит, были и другие целевые места. Не случайно, метили краской, смываемой или стираемой. Существовал оборот отправлений: полные амфоры адресату, пустые – отправителю. Во втором случае в этом контексте и перевода не нужно: рус и ант. С точки зрения принятых историографических норм это невозможно: ни русов, ни антов тогда не было. Хотя и ломают копья о народе Hros Псевдо-Захария Ритора, относя его к более позднему моменту (см. подробно: Седов В.В. Русы в VIII — первой половине IX века // Краткие сообщения Института археологии. Вып. 213. 2002 – https://arheologija.ru/sedov-rusyi-v-viii-pervoy-polovine-ix-veka/). Там, где русы появились позже для историографии, по грекам, были таны-доны, танаиты. По-гречески, кроме Ῥωσ (рхос / хрос) и Ταναΐτες, правильно бы Ἄνται – ?анды, с ощутимым, но не толкуемым призвуком на месте ?. Но и в прямом значении сомнительно: «напротив». А если написано греческими буквами, но на местном языке (что обычно в тот момент во всей Циркумпонтиде), тогда, возможно, местное написание-чтение было смешанным, вариативным не только по сочетанию знаков, но и по направлению. Наоборот буквально: тна(м)-днам (в дв.ч., т.е. донам – южным и северным). И это бы прекрасно объяснило фантомное имя "анты", появившееся ненадолго и исчезнувшее бесследно.

Могут быть сомнения в падеже: (в) русь, (для) ант /тна. Может, наоборот, амфору сдал дон (рус или ант). Но какое имеет значение конечному пользователю, от кого получено. Это дело учётчика при живой передаче, без надписи-накладной. Тут адресант подношения не нужен на самом подношении. Зато направление подношения важно при распределении полученных доходов, например, как налог. И тут уже учётчик пишет как понятнее получателям. Такое тоже есть на амфорах. Пример Книпович на с. 73.

  

Изображение плохое, надпись полустёрта. Но всё равно ясны все нужные кружки и все элементы глаголических букв, правда в своеобразном, ещё не каноническом исполнении: ⰏⰫⰕ – мыт, налог (это тем более будет наглядно, если свериться с рукописной русской глаголицей, а не с этими юникодовыми усреднениями). Все три варианта маркировки налога – мыт-русу-донам – взаимозаменяемы, если был только один налог местным хозяевам территории.

Показательно, что Книпович приводила на с. 75 несколько версий последнего написания, будто бы в греческом и даже в арабском виде. Например: . Вторая буква понята как В, последняя как О или вообще арабская ﻁ-т (чего в 3 в. ещё быть не могло). На самом деле это просто разные неполные восприятия и прорисовки одной и той же исходной надписи. Не изучал, в самом ли деле они были на разных посудинах. Но, по сути, не имеет значения, кто именно – простые люди 1000 лет назад или современные прорисовщики – ошибочно воспринимали оригинальный текст и творили из него искажения, превращавщиеся в новые системы письма. Так или иначе эти системы возникли и повторно возникают по одним и тем же психофизическим установкам (естественно порождаемым, по Бодуэну, графемами «благодаря ассоциации с одною и тою же группою произносительно-слуховых представлений (кинем и акусм)» – Об отношении русского письма к русскому языку //  Избранные труды по общему языкознанию. М., 1963, т. 2, с. 227).

Не удивительно, что Степь, будучи почти со всех сторон (кроме русского северо-запада) открытой для переселенцев и свободных кочевий, сводила и обрабатывала самые разные культурно-языковые влияния. В этом многоязычном контексте, располагающем к тому, чтобы толмачить чужие речи на слух и с помощью подсказок привозных способов записи, т.е. не понимая артикуляции, замечать и обозначать места артикуляции, и могло появиться письмо, уточняющее места артикуляции (буквы как схемы рта-губ, носа, положений языка). Если соотнести с другой мызой на мысу, с белорусскими Масковичами, географическим центром Европы и славянства (тогда гораздо более обширного и на Западе), где просматривается центр становления кириллицы на основе переработки традиционных рун-резов (см. Разворот в истории – https://inform-ag.ru/publications/413/), можно думать, что на Дону был центр становления глаголицы. Причём, если связать в систему даже упомянутые факты, есть повод полагать, что глаголица нарождалась больше тысячи лет и её начало было заложено не в Осколах Дона, а скорее в верховьях Волги-Камы. Она постепенно распространялась, развиваясь, с северо-востока на юго-запад, пока не была идеально отлажена русскоязычными причетами-учёными уже на славянском юге и кодифицирована, как принято, Кириллом и Мефодием, конечно, с забвением технологической цели и сути. Миф о Кирилле, кстати, сохраняет факт его обучения русским письменам в большом Волгодонье (в Крыму и Хазарии). А движение на юг и восток порождало другое круглое письмо (самые яркие разновидности: грузинские черы, армянские корябары, арабскую-корябскую вязь, тюркские черпы-ущерпы). Думается, что, точно установив все превращения в донских текстах, можно будет обнаружить логику превращения и в этих производных видах.

---