Выключение установок

(О чтении имён русских летописей)

6 февраля 2022 г. 13:21

По ходячему представлению, имена представителей «рода русского» в летописных договорах с греками (а беря шире – большинство ключевых имен летописей) являются одним из неотразимых свидетельств норманизма варягов-основателей, т.е. не славянского, не исконного происхождения имени, народа и государства руси. Сводку, кто и как разворачивал эту и сопричастные темы на протяжении всей истории науки, но также и многочисленные факты  «славянства руси», см. у В.В. Фомина (Варяги и Варяжская Русь. М., 2005 – https://royallib.com/read/fomin_vyacheslav/varyagi_i_varyagskaya_rus_k_itogam_diskussii_po_varyagskomu_voprosu.html#160).

Казалось бы, ещё в 1960-е гг. Л.С. Клейн пытался закрыть «спор о варягах» в силу ненаучности «частного вопроса о роли варягов» по отношению к главному, «как и на какой основе возникало Древнерусское государство»: «Спор шел не о том, как, а о том, кто». При этом, по Клейну, частность, «кто», несомненна из летописных и археологических данных, «в соответствии с источниками»: «Кто сейчас отрицает, что варяги — норманны?» Впрочем, Клейн делал серьёзную оговорку: «Многие из необходимых исследований археологических памятников варяжского и предваряжского времени еще не проделаны, а то и не начаты» (Норманизм - антинорманизм: конец дискуссии // Стратум-плюс, 1999, с. 91-101 – https://cyberleninka.ru/article/n/normanizm-antinormanizm-konets-diskussii). Но если бы даже не так, археология тоже является чтением – останков культур, горизонтов, вещей, т.е. предметных знаков. Сообщения таких знаков ещё менее прямы, менее однозначны, менее ясны, чем сообщения словесных текстов. Что прекрасно объяснено самим Клейном, например в «Археологических источниках» (подробней см. у меня в https://inform-ag.ru/publications/213/ или вот: «Я считаю археологию не частью истории как фундаментальной науки, а источниковедческой дисциплиной, родственной письменному источниковедению и этнографии» – «История археологической мысли», СПб., 2005, https://studfiles.net/preview/5568866/). Однако у Клейна сохраняется обычная иллюзия, что «археологические источники будут главными» в установлении исторических фактов. Хотя, как известно каждому из житейского опыта, семантика предметов сплошь индивидуально и условно выводима, на практике сводится к установлению ценности предметов и их принадлежности к тому или иному субъекту (это и называется установлением факта). Результат  полностью зависит от ценностных пред-по-чтений археологов, ибо сами предметы не говорят, что они и чьи они. Всё это значит, что, как и прежде, главный повод для норманства варягов – летописи, чтение и толкование которых и создают предпочтения. В основе споров всё равно лежит проблема восприятия и понимания имён и слов, которую, увы, непрерывно (археологически) путают с проблемой принадлежности этих слов к тому или иному народу или лицу, и даже у́же (политически) – со значимостью для народа или лица этих самых мыслеформ (самые умные говорят о ценности «коллективного нарратива»). Если кому-то не известно, правильным чтением текстов и знаков вообще занимается не историография и не семиотика даже, а поэтика, разбирающая технологическое устройство любого словесного произведения в предметном контексте его фактической значимости (т.е. в том числе любые предметные знаки).

Современное постулирование официальной позиции историков и археологов (т.е. ценностное предпочтение) см. хотя бы в энциклопедической статье Е.А. Мельниковой: «На Ру­си сло­во «В.» воз­ник­ло, ви­ди­мо, в кон. 9 – нач. 10 вв. в сканд. сре­де в свя­зи с не­об­хо­ди­мо­стью от­ли­чать вновь при­бы­вав­шие во­ен. от­ря­ды скан­ди­на­вов от «ру­си» – пред­ста­ви­те­лей во­ен. зна­ти (Све­нельд, Ас­мунд и др.) и чле­нов др.-рус. кня­жес­кой ди­на­стии Рю­ри­ко­ви­чей, так­же имев­ших сканд. про­ис­хо­ж­де­ние» (Варяги – https://bigenc.ru/domestic_history/text/1901099). Поэтому и обычный массовый рефлекс прямо  следует этой прописи. Так, А. Цыганов без тени сомнения стремится «привязать кажущиеся неславянскими имена из древнерусских источников именно к древнескандинавским языкам. Почему именно к ним? Потому что русов относят к варягам. А варягов обычно относят к скандинавам» (К этимологии некоторых неславянских имен начальных русских летописей – https://a-pereswet.livejournal.com/33986.html).

Между тем Фомин, героически желая завершить (в очередной раз после Клейна) эту дурную традицию, ясно показал, что толкование имён, как и определение этнической принадлежности варягов, делается по старой и наивной установке чтения соответствующих мест ПВЛ:  «Такое заключение вытекает не из показаний памятника, а лишь из постулата, который гласит, что варяги принадлежали к норманнам (шведам)» (https://royallib.com/read/fomin_vyacheslav/varyagi_i_varyagskaya_rus_k_itogam_diskussii_po_varyagskomu_voprosu.html#829188).

Втуне. Установка, как ей положено, нерациональна, бессознательна. Не замечаются даже элементарные собственные нестыковки. Та же Мельникова там же: «Варяги – со­би­ра­тель­ное обо­зна­че­ние сканд. на­ро­дов в Древ­ней Ру­си (в «По­вес­ти вре­мен­ных лет» и дру­гих др.-рус. ис­точ­ни­ках Ва­ряж­ским м. на­зы­ва­лось Бал­тий­ское м.». Если море, по ПВЛ, Варяжское, то вокруг него не одни скандинавы – варяги, но и прибалты, и пруссы, и германцы, и фризы, и западные славяне и даже сама русь на Руси от «рода варяжска». Фомин там же: «Варягами… стали называть на Руси всю совокупность славянских и славяноязычных народов, проживавших на южном побережье Балтики от польского Поморья до Вагрии включительно, а еще позднее — многих из западноевропейцев».

По этому, более точному прочтению ПВЛ вполне нормально ненорманское толкование. Сам Фомин придерживался «южнобалтийской теории происхождения варяжской руси» (из вагров, бодричей). Но при желании, т.е. по какой-то своей установке, легко принять даже космополитический интернационал образователей – западнославянских, германских, фризских, балканских, сарматских, иранских, роксоланских, кельтских. Выходит, всё равно приглашали иноземцев? При таком расширении антинорманизм тождествен норманизму.

Понятно, почему у Мельниковой одна установка, а у Фомина – другая по содержанию. Всё из-за разного чтения летописей. Ведь «варяги за морем». «За» можно толковать по-разному – за любым морским маршрутом, на любом берегу Варяжского моря. Однако почему Варяжского? Потому что приглашали варягов! Откуда? В ПВЛ не сказано буквально, за каким именно морем и где вообще был центр ориентации. Варяжское море огромно, а прибрежья у него не только северные или южные, но и восточные, где тоже варяги. Тем паче, с какой стати думать, что называли нечто морем по современным научным коннотациям. Скорее наоборот. Даль помнил: «Морем зовут вообще все воды эти, в противоположность земле, суше, материку, и каждую часть, по произвольному разграниченью».

Но точку ориентации не установить только по историографически-текстологическим разысканиям правильного текста ПВЛ о местности «призвания», как пытается М.И. Жих, полагаясь к тому же не на поэтику, стили, фигуры, а на наивную линейную «логику» редакций от «самой краткой, логичной и простой» к самой «подробной, противоречивой и сложной» (О соотношении «новгородской» и «ладожской» версий сказания о призвании варягов в начальном русском летописании // Вестник «Альянс-Архео». М.-СПб., 2018, № 24, с. 3-44 – https://cyberleninka.ru/article/n/o-sootnoshenii-novgorodskoy-i-ladozhskoy-versiy-skazaniya-o-prizvanii-varyagov-v-nachalnom-russkom-letopisanii). С точки зрения поэтики, логика редактирования, т.е. переработки редакций и прирастания ПВЛ совсем другая (сути логики и некоторых пунктов сравнения редакций я касался: https://inform-ag.ru/publications/245/, https://inform-ag.ru/publications/296/ и https://inform-ag.ru/publications/305/). Кроме того, нужно по следу домыслов летописцев вообразить реальную ситуацию.

Формально, если по древнейшим дошедшим спискам ПВЛ, центр ориентации, место вечевого сбора «руси, чюди, словени, кривичи и вся» могло быть в упомянутой Ладоге. Туда ведь и сел сразу главный приглашённый варяг, срубив свою крепость. И это не случайно. По Д.А. Мачинскому, Ладога была основным форт-постом на линии контактов варягов-скандинавов с местными. Пришлецы через Неву могли подходить к Ладоге на морских судах («Почему и в каком смысле Ладогу следует считать первой столицей Руси» // Ладога и Северная Евразия от Байкала до Ла-Манша… СПб., 2002, с. 5-35 – http://www.ladogamuseum.ru/litera/machinsky/pub218/). Но раз местные всё-таки «изгнаша варяги», то это была приграничная зона конфликта, пост сдерживания внешних варягов. И, конечно, не столица (Петербург стал морской столицей в другую эпоху, с другим масштабом судов и флота). Важно понимать, что Нева в самом деле была Нова́, недавно возникла. Д.А. Субетто сводит данные «начала образования реки Невы у разных авторов» между 4500 и 1200 лет назад (История формирования Ладожского озера и его соединения с Балтийским морем // Общество. Среда. Развитие (Terra Humana). СПб., 2007, с. 111-120https://ladoga-lake.ru/pages/artcl-ladoga-subetto-ladoga-genesis.php). Когда сложилась подходящая судоходность Невы, это и позволило внешним разбойникам освоить маршрут и легко заходить в глубь ранее спокойной земли – безнарядной, безначальнической из-за её глухости и недоступности. Но самое главное, что сдерживать внешних варягов логичнее по здравому смыслу не внешним, а внутренним, что и является подлинным стимулом самоорганизации, а не внешнего творения. Тогда «варяги руси» могли быть из глубины страны за ближайшими историческими составными той же поледниковой Балтики – за Ладожским морем, за Онегой, за Белоозером и даже за Ильменем (тоже ещё в 15 в. называлось морем в Софийской первой летописи: «и поидоша на мѣста жилищь своих Илмерем озером, а ркоу не яко озеромъ, но моремъ Росскымъ, зане бо и глоубина его и величество много зѣло» – https://colovrat.at.ua/bibliotheca/psrl39.html), в той же Руссе, если вспомнить Старорусскую Русь Фомина, тоже-де учинённую южнобалтийскими славянами, но гораздо раньше.

Если ваше знание отметает это с порога, значит установочное восприятие летописей, хоть норманистское, хоть антинорманистское, ещё совершенно не изжито в науке. Механизм становления иноземной, варяжско-балтийской установки по сути и в некоторых её, пока в принципе не обсуждаемых частных предрассудках, вызванных неверным чтением текста ПВЛ, а также пути решения проблемы я указал в статье «История из иллюзий (О мошеннической науке в связи с фальсификациями О.Л. Губарева)» – https://inform-ag.ru/publications/296/. Решения связаны с историографической и языковедческой реконструкцией ситуации варяжства и сопричастной парадигмы слововещей. Какие-то опыты мною уже проделаны (самый системный и широкий – «Гидроним Волга как упаковка реальной и языковой истории. К методологии сравнительно-исторического исследования на примере конкретной этимологии», https://inform-ag.ru/publications/19/). Выяснение правильного чтения летописных имен является объясняющим подходом к научной словесной реконструкции.

Любой анализ этого рода нужно начинать с определения целей и условий чтения: для чего читается и толкуется имя и каковы обстоятельства его подачи для восприятия. Все наивно полагают, что их личное восприятие само собой настроено, т.е. исходят из кажущейся данности, самоочевидности имён-форм и непосредственной значимости, обязательного наличия для своих целей какой-то их семантики (прежде всего этнической). Т.е. навязывают текстам собственную цель (и смысл) и законченность словоформ (их истории).  Хотя имя собственное, точнее – имя персоны, антропоним (в отличие от собственных имён вещей, топонимов, гидронимов и т.д.!), на развитой (современной) стадии – это ярлык, «эй-ты», личный номер, лишь по местно-исторической целесообразности имеющий ещё и традиционное этимологическое значение.

Таким считается в современных наивных языковых сознаниях, прежде всего в учёных, некоторое очевидно принятое, надъязыковое абстрактное обобщение толкований ближайших эпох: Андрей от греч. мужественный, Игорь от сканд. хранитель, Нонна от лат. девятая, Вилен – новообразование от ВИЛЕНин (фамилии и отчества чаще всего имеют отыменное образование). Само по себе имя, очевидно при заимствовании, пустой звук (собственный признак персоны), который легко натянуть на любую задницу, а в теории – притянуть под любое толкование. Но это звук ярко своеобразный, на своей системе речи, сразу же трансформирующей заимствованные имяформы к своей системе звучания и написания (франк стал фрягом, а затем Фрязиным, Münnich – Минихом, Hughes-Хьюз – Юзом). А значение каждого такого  стечения звуков – какое угодно, от принятой народной мотивации до автомотивации (я Андрей Первозванный, я реющий над Андами и т.п.). Значения абсолютно разные (от благозвучности до сверхсмысла), в зависимости от цели субъектов, индивидуумов или коллективов, адаптированных к конкретной среде, в том числе языковой. Эти цели и создают установку на чтение своих и чужих имён.

Но одно дело жизненная установка носителей конкретного языка как самонастраивающаяся система ориентации в их бытии, а другое – установки учёного по сознательно предпочтенным целям познания. Если идти на поводу житейской установки, то все просто: значения имён традиционно известны, хоть и варьируются по формам и языкам, а верны те формы и значения, что моему учёному авторитету удобнее. Но подлинно научная установка (сократическое сомнение) требует предварительного незнания, что задано и что верно, и допущения любого варианта. В таком случае легко понять, что оценивать в любую эпоху принадлежность именных ярлыков к местно-языковой традиции и к исторически-этнической общности нельзя, прежде всего, без полной статистики словоупотребления (установления текущей значимости мыслеформ в системе языка) и соотнесения с объективными этно-социальными данными (с учётом мнения самих живых представителей страты, национальности). Даже в настоящее время такую работу можно проделать только статистически условно, в некоторой степени приближения – в рамках нормы употребления и расчётной самопривязки персон к этносу. О любых прежних эпохах нечего и говорить. Такого не достичь никогда.

Если идти сверх «прежде всего», не от условной и притянутой за уши статистики и традиционных мифов, сначала нужно понять, что значит имя в его органичном звучании в системе самого языка в конкретный момент, а уж потом соотносить с формами и значениями других языков, чтобы разложить по уровням исконности или выводимости как форм, так и смыслов. Потом нужно собрать систему имен одного языка как нормативную для того же момента. И уж потом оценивать, что для неё чужеродно и допустимо иноземное – именно в  тот момент принесённое вместе с пришлым инородцем.

Что это не тема норманизма-антинорманизма, т.к. «имена непосредственно на этническую природу не указывают», после веков детского норманизма подводил, казалось бы, ещё А.Г. Кузьмин, намереваясь впервые правильно «поставить проблему» (Начало Руси: Тайны рождения русского народа. М., 2003 – https://www.4italka.ru/nauka_obrazovanie/istoriya/262389/fulltext.htm) – «выявить параллели» и восстановить статистическую ситуацию русского именослова 1000 лет назад. Однако тут же по любому поводу судил об этносе по имени и заявлял прямо противоположное: «единственный доступный показатель их этноса — имена». Тем не менее ситуацию с именословом он как-то обобщил. «Территориальная община славян долгое время противодействовала утверждению личных имен» (https://www.4italka.ru/nauka_obrazovanie/istoriya/262389/str234.htm). Сначала преобладают «родовые наименования, другие означают какие-то воинские доблести или атрибуты власти». «Первые известные славянские имена относятся к VI–VII вв. Это преимущественно двучленные имена вождей со вторым компонентом «гаст» или «мир». Славянским Ардегастам, Келагастам, Оногастам и т. п. находятся многочисленные параллели в кельтских языках, из которых эти имена объясняются и этимологически». «Развитие именослова сдерживалось прочностью общины, а также слабой предрасположенностью к мистике, которая побуждала вкладывать магический смысл в сами имена. Длительное время имена-титулы — Святослав, Ярополк, Владимир и т. п. даются только представителям княжеских семей и являются как бы династическими. Дружинники довольствуются простыми собственными или заимствованными именами, а у крестьян имена долго вообще не имели различительного значения» (с. 433-435)

Хорошо видно, что Кузьмин оперирует именно традиционными «мистическими», т.е. обобщенными и абстрактными значениями имён, а возможные остаточные предметные имена (вроде Первак, Крикун, Некрас, Голик) вовсе не рассматривает. Это ведь не вполне личные имена, к тому же простолюдинов. В летописи они попадают лишь по недоразумению, да и не имеют проблемной семантики. Вот-вот: сразу ясно с такими именами, какой этнос так именует. В контексте русской речи сам собой отпал бы вопрос, на каком языке говорили и писали русы в момент заключения договоров и какой они народности. Значит, имя всё-таки может быть показателем этничности, следует лишь понять, при каких условиях. Прежде всего, в отвлечении от этой категории исконных прозрачных имён собственные стандарты именования (благозвучности, приличности, осмысленности) воспринимаются неверно, да и просто игнорируются. Поэтому даже нет мысли, что в контексте ясных русских имён в живой речи вовсе не может существовать какой-то мигрант Hui (это то, о чём вы подумали) или Фарлоф, даже если он наёмный иноземец, – ни по удопроизносимости, ни по благозвучности, ни словообразовательно, ни из-за бессмысленности (не случайно Пушкин по минимуму произносимости обрусил имя до Фарлафа). Это явный книжный фантом. И указывает он не национальность носителя имени, а всего лишь на какую-то ошибку летописца.

Но это имя всё же есть как факт содержания летописи, в отличие от разных предположений. И такие  мнимые имена, кажется, количественно доминируют в ПВЛ, как раз эмоционально формируя установку нерусскости языка и народа руси, хотя договоры в ПВЛ и написаны по-русски. Кузьмин: «Если судить по именам, нет ни одного славянина, но заключается он на греческом и славяно-русском языках». Нет, эта языковая форма не перевешивает событийного содержания, даже мнимого, потому что она создана позже события, как минимум, на два века. Нужно найти другие, русские факты в самом содержании, словесно самоочевидные, не заверения летописца, а свидетельства современников событий, вроде πολύδια-полюдья Константина Порфирогенета, точно переданного слова и значения без понимания мотивации. Лишь при обилии таких содержательных данных будут основания для установки чтения по-русски. Кузьмин вроде бы указывает на упоминания типично русских богов Перуна и Волоса, но они для него всё равно «кельтические и венедо-балтийские» заимствования.

Вот почему он довольствуется только сравнительной статистикой несомненно выписанных имён в разных языках. Соотнося летописный список имён с похожими именами других народов, Кузьмин лишь устанавливал внеязыковую этническую принадлежность того или иного имени. Естественно, находил на Руси именной интернационал (славянских, балканских, иранских, германских, чудских, кельтских) и «разноэтничность населения»: Алвад от иран., Игорь либо от урал. гун-старший, либо слав. со значением «из Ингрии» (Ижоры-Роталии), Улеб от скан. Олаф, Веремуд от балт., дат. Веремунд. Хуже, что это было стандартное для историков, но произвольное аллюзивное идентифицирование («расшифровка») того или иного имени с каким-то «иноземным», на него похожим по существующим современным нормам компаративистики. И такого аллюзивного подхода расшифровщиков – легион. Ещё хуже технология восприятия и сличения имён: «От IX–X вв. истории Руси источники донесли около сотни имен, большая часть которых перечисляется в названных договорах. Кстати, последние и наиболее ценны, так как имена донесены в записи, а не в устной традиции. Записывали их, следовательно, так, как их произносили сами носители имен» (с. 437). Не только полагается исключительно на письменные данные (дошедшую малость как максимум системы), но и наивно считает их безусловно верными.

Хотя задолго до него С.А. Гедеонов, прямо ставя детские «этновыясняющие» цели, требовал критического отношения к летописным именам: «Тесно соединен вопрос об именах и народности лиц, принимавших участие в договорах Руси с греками, с вопросом о дипломатической системе, по которой эти акты заключались. Для определения настоящего смысла заглавной формулы «мы отъ рода рускаго»; для объяснения причин невероятного искажения имен в договорах необходимо установить, кем и на каких основаниях составлены оригиналы; кем и для кого сделаны переводы». Тут же даны решения и детально смоделированы условия написания и включения договоров в ПВЛ. Не вдаваясь в детали, суть такова: «Договоры переводились в Константинополе греческими болгарами по приказанию византийского двора для лучшего и вернейшего объяснения принятых со стороны языческой руси обязательств… Русь получали: 1) греческий оригинал… договора, шедшего от греков к руси; 2) греческую копию с (писанного по-гречески) договора, шедшего от руси к грекам; 3) болгарские переводы с того и другого… Внесенный в летопись Игорев договор составлен из выбора и соединения двух различных источников и редакций… В Олеговом Нестор имел перед собой болгарскую транскрипцию русских имен, писанных греками; в Игоревом греческое начертание этих имен» (Варяги и Русь. М., 2011 – https://iknigi.net/avtor-stepan-gedeonov/77397-varyagi-i-rus-razoblachenie-normannskogo-mifa-stepan-gedeonov/read/page-11.html). Даже если модель двойной редакции договоров Гедеонова в чём-то ошибочна, нужно иметь в виду, что и впрямь было, добавлю, как минимум (не считая последующих переписчиков) тройное искажение имён системами письма и языков (греческих, старославянских, древнерусских).

В своем собственном опыте реконструкции имён Гедеонов был максимально здравомыслен. Прежде всего он опирался на очевидное содержание текстов (в договорах наблюдаются признаки русского права, религии, обрядов, обычаев). По сути, это принятый у нынешних академических историков ретроспективный метод, аллюзия однородности событий, ситуации, народа (если местные, которые сейчас проживают на земле, сходны с теми, кто жил раньше, а тем более считают их своими предками и сохраняют с ними какую-то преда́нную связь, то нужно их объединять с предшественниками как один этнос, язык и культуру). Далее, исправляя очевидные искажения, Гедеонов полагался лишь на очевидные этносемантические аллюзии именословов и тут же делая по результатам текстологического сравнения списков правильную разбивку слов. По технологии его ономатографии восстановление имен, исправление греческих (и болгарских) искажений делалось по прецеденту известных параллелей (βάραγγος = варяг, ‘Ελγα = Ольга, ˝Ιγγουαρ, Ingwar, с учётом варианта ˝Ιγγωρ, т.е. Ингор, = Игорь, Mstivoi = Мстиуй, Sczyg = Щек). Графическо-семантический анализ текстов допускает применение разных азбук (в / φ), контаминации, добавки и усекновения на границах слов, иногда внутри слов (сокращения без титлов, чередования ол / вел, дл / л), путаницу знаков (вместо двойного γγ двойное νν). Так расшифрованы Велемуд из Вельмуд (Веремунд), Воислав из Фослав (Фрелав, Флелад), Свирко из Сфирко, Межко из Миско. Интересно, что там, где восстановление Гедеонову не кажется возможным, он просто возводит имена к иноземным: Ингелд, Фарлоф и Ульф – «германо-скандинавские», Карлы (Калар) – тюркское.

При всей верно заявленной и сформированной установке содержания (толковать по логике найденных в событиях ПВЛ типично русских фактов), легко заметить непоследовательность Гедеонова в техническом исполнении своих идей. Фарлоф явно подобен Фаславу-Фрелаву со стандартным искажением «в» в «ф», как в Σφενδοσθλάβος Константина. И это имя можно ославянить, например как Варлав, а тогда и вписывать по-другому в контекст имен (от вар-ить во всех смыслах, ср. Варавва, Варавин, Варлам-вар-лом-оть).

Так что хотя и вероятно, что «договоры…. служат подтверждением мнению о славянстве варяжских князей в трояком отношении: к ономатографии, к внешней редакции и к содержанию», Гедеонову всё же не удалось стройно доказать сущностную русскость руси при бытовании в ней самых разных инородцев. Точка зрения интернациональной, любой иностранной сущности руси преобладает и ныне, даже при имитации незаинтересованности толкования. Например, Е.А. Мельникова, В.Я. Петрухин, А.А. Зализняк, Г.Г. Литаврин, М.В. Бибиков, Б.Н. Флори: «Отсутствие четкой этнической атрибуции прилагательного "русский" в договорах подчеркивается тем, что имена доверителей, заключающих договор "от рода русского", имеют не только скандинавское, но и славянское, балтское и финское происхождение, т.е. понятия "русь", "русский" не связываются со скандинавами или славянами, а все территории, подчиненные великому князю, называются "Русской землей"» (Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991 – http://www.vostlit.info/Texts/rus11/Konst_Bagr_2/frametext9.htm). Да, очень бы хотелось, чтобы русины договора не только сказали, как это и есть, что они русины, но и чётко что они русские в значении 20 в. и сего дня. Ещё лучше – предъявили паспорта РФ.

Правда ли было тогда такое скопление разноплеменных имён, да и могло ли быть? Неужели интернационал имён отражал действительный интернационал народностей или инонародных влияний? Легко допустить, что так и есть, как и сейчас. Но неужели сейчас русскость России состоит в процентном преобладании этнических русских людей или греческих имён? Конечно, нет. Кровно-генетическая принадлежность, вопреки разным попгенетикам и ДНК-генеалогиям, вообще безразлична, не говоря уж о заимствованных или выдуманных именах. Главное, общий язык, мировоззрение, идеология, образ жизни, интересы в мировом контексте… Но это всё те особенности содержания событий, которые на виду в ПВЛ. Значит, для убеждения и даже выбора позиции они не имеют значения. Проблема совсем не в действительности, как в нынешней, так и в прошлой. Что-то не то вообще читают читатели. Читают текст, но не видят сути. Проблема в общей путанице не толкований даже, а восприятия, в противоречиях чтения, которые интуитивно чувствуются всеми при любом теоретическом предпочтении, – в неправильном  чтении, которое как раз формирует установку. А из неё потом и позиция, и убеждения. Установку, любую, можно устранить, только показав, что для неё нет никаких оснований в тексте.

В опыте Гедеонова главное, что какая-то часть письменно зафиксированных имён является фантомом – хотя бы иллюзией неправильного выделения словоформ в сплошном тексте, но также путаницей знаков, возможно, знаков разных азбук. К сожалению, никто с этим не стал разбираться. Хотя новых буквалистских чтений в духе Кузьмина вообще сделать нельзя. В этом случае летописный текст полагается как несомненный священный источник, не подлежащий исправлению. При таком чтении можно перетолковать не звучание и написание, но лишь семантику и этимологию летописных имен (при этом, конечно, «незаметно» деформируя их как угодно). Идеальный недавний пример – С.Л. Николаев с его, индогерманской ещё, фантазией «северо-германцев Новгородской и Смоленской земли» (Семь ответов на варяжский вопрос // ПВЛ. СПб., 2012, с. 402 – https://inslav.ru/images/stories/people/nikolaev/Nikolaev2012-PVL-Chernov.pdf). Даже после Гедеонова этот подход был уже вторичным и тупиковым. Поэтому нет смысла останавливаться на примерах этой линии, а лучше сразу посмотреть, что сделано для улучшения гедеоновского приступа к делу.

Это не значит, чтобы отказаться от иного толкования букв, перенеся акцент на иное толкование значимостей имён и национальности при престолонаследовании (когда значения имен и национальность претендента несущественны), как это сделала Л.П. Грот, отождествив имена мекленбургских генеалогий и имена ПВЛ и заключив, что призванные варяги в самом деле из южнобалтийских ободритов: «Пора подвергнуть сомнению оправданность подхода к проблеме княжеских имен (и вообще имен) как категорий этнических… Имя правителя должно было соответствовать той сакральной традиции, которая занимала главенствующее положение в обществе… Этничность правителя и «этничность» имени не совпадали друг с другом... Имена Рюрик и Трувор явно не противоречили именословной традиции ильменских словен и других участников «призвания», а имя Сивар… потребовалось изменить – третий брат получил имя Синеус» (Призвание варягов, или Норманны, которых не было. 2012 http://ru-sled.ru/kakimi-byli-imena-russkix-knyazej/). Независимо от деталей этих построений (но не сомневаюсь, что бывали и другие закономерности престолонаследования) они всё же основаны на отождествлении одних имен с другими. Значит и проблема привязки их к той или иной этноязыковой традиции несомненна. Замечу, что гораздо тоньше она была решена А.Л. Никитиным: Рюрик не как историческая, этноименная и т.п., а как поэтическая фигура ПВЛ – не исторический персонаж, а народная аллюзия переселенцев и летописцев, метафорически соединивших реальные и выдуманные имена вследствие реального переселения племён (коротко в уже упомянутой статье «История из иллюзий»). Не обойтись без того, чтобы правильно прочитать тексты ПВЛ и через её поэтику восстановить реальность. И тогда не потребуется произвольных и мощно, но бессмысленно обоснованных историографических аллюзий.

Гораздо дальше вслед за Гедеоновым пошёл А.В. Олейниченко. В отличие от Кузьмина он заметил, что имена «не записывались летописцем так, как он слышал эти имена в бытовом использовании, а переписывал их с документов» (Имена в договорах Олега и Игоря – https://inform-ag.ru/publications/329/). Опираясь на словари прежде всего славянских именословов, охватив множество летописных употреблений, А.О. учёл элементарные буквокорреляции «двойного искажения» и восстановил славянские формы и значения большинства имен. По сути, нужно было только правильно прочесть или разложить слово по формантам. Полагая имена общеславянскими, сборными (по примерам из чехов, поляков, украинцев, болгар), Олейниченко устанавливает очевидную космополитическую ситуацию свободного движения слов и народов, без границ, наций, державной принадлежности. Некоторые имена предполагает славянизированными заимствованиями из кельтских (Игорь), германских (Карлы, Фаст, Бруны), греческих (Тудор-Феодор), латинских (Труан), а некоторые – вариативными.

Нужно признать это за максимум славянского восстановления личных имён, какого можно сейчас достичь без точного восстановления языковой ситуации (т.е., в частности, закрепленности в ту эпоху каких-то именных форм за теми или иными значениями тех или иных языков). И версии Олейниченко выглядят так же (не)убедительно, как чтения скандинавские или германские по установкам компаративистов. Значит, А.О. тоже читает по установке, только славянской. Она, конечно, более уместна в силу очевидного русского наполнения событий. Повторяю, при игнорировании типично русской ретроспективной событийности содержания летописей (А.О. не игнорирует в отличие от норманистов) о правильной установке чтения словоформ без полноценной статистики эпохи нечего и мечтать. Даже сами летописцы уже не владели ситуацией времени договоров и толковали все слова вкривь и вкось. По факту, подстраивались под авторитетные греческие, скандинавские и европейские формы и мотивации. Т.е., в случае непонимания русской формы и значения, они попросту создавали имена похожими на чужезнатные, известные из западных источников. Для восстановления форм, которые искажены летописцами, важно понять не только сам факт искажения, но и технологию превращения.

А.О. не слишком проник в это. Да, очень вероятна неоднозначная передача какого-то звука через букву Ф в двойных переводах: Фост-Хвост, Фарлоф-Варлов, Фрелав-Преслав, а также Фруди от Пруд. Однако эти случаи верны прежде всего для устных превращений. В момент написания договоров греки могли писать имена русин на слух, а современные им переводчики договоров транслитерировали, справляясь с греческой устной озвучкой (либо усугубляли, либо устраняли искажение). А вот летописцы с их навыками грамотности и следования традиции не воспроизводили со слуха, а исключительно транслитерировали, соотнося, в лучшем случае, греческий и славянский тексты. Т.е. выбирали буквы в соответствии со своим знанием. При отсутствии какой-то буквы подбирали аналог: по внешнему виду знака, чаще авторитетному, по собственному чтению, конечно, само собой напрашивающемуся. Так что и точного копирования несуразных букв, и произвольных замен верного было не избежать. А вследствие этого – и произвольных семантических аллюзий, народных этимологий летописцев, которые сами по себе очень даже закономерны. Задача не в том, чтобы опровергнуть их этимологии и заменить «правильной», «научной», а понять ту, древнюю правильность. Любая этимология начинается как народная, но престает быть ею, если она на одном принципе системно охватывает все предметы и начинает работать как закон, определяющий словообразование, номинацию и все последующие мотивации и переосмысления. Которые, в свою очередь,  являются препятствием и гиперкорректором любых других звуковых искажений, случайных и произносительных ошибок, намеренных манер речи. Наконец, всё это словесное и толковательное народное творчество вдруг превращается в многовековую историографию. Механизм этимологизирования на основе имени подробно рассмотрен мною в статье «Теургия народной этимологии» (https://inform-ag.ru/publications/335/).

Но Олейниченко, как и все историки, явно не принимает в расчет живых закономерностей семантики, как внутриязыковой, так и межязыковой. Да, он учитывает и меняет косвенную падежную форму многих имён, в некоторой степени учитывает неопределенность форм, то ли онимов, то ли апеллятивов (кличек, патронимов, еще не ставших именами). Пример: Кары – «это представитель трех человек, или имя по отцу». Но разве при такой многоэтажности переложений, которую А.О. постулирует для ПВЛ, не могло быть подмен похлеще? Очевидное: не Веремудъ Рулавъ, а «вере мудъру Левъ». Тем более что такого рода примеры давно муссируются: «Рюрик, Синеус и Трувор» как онимизация шведской формулы «Рюрик со своим родом и дружиной» (Николаев конструирует северогерм. вариант: Ryrik sīnna husa tru wɔra `[... по] Рюрику, его/ее/их домов верному/надежному защитнику`). Сколько в договорных списках поручиков Киже – неизвестно. Наоборот, онимизация забытых нарицательных имен, перетолкование определений (эпитетов, перифразов, кенингов) абсолютно естественна на письме, тем более в любой живой речи в силу невосприятия или забвения первосмысла (так я в школьные годы постоянно вскакивал на приказ учителя кому-то: «Рассказывай»). Имена собственные произошли из нарицательных путем утраты смыслового, определённого именования предмета и заменой его на условное отношение словоформы к предмету. Вот почему любое непонятное имя нарицательное проще не понять, а принять как принадлежащее кому-то, пусть и непонятному. Так в сознании происходит подмена проблемы и перенос внимания на фантомные предметы. Есть серьезные основания думать, что таковы Рюрик, Вещий Олег и множество других (кое-какие наблюдения см. в моей книге о Волге – https://inform-ag.ru/publications/93/, а поэтика мифоимени «рюрик» на основе толкования не понимаемых букв из Влескниги смоделирована мною в книге «Зашифрованная история» – https://inform-ag.ru/publications/14/).  

В тысячелетнем взаимодействии языков и народов свои фокусы, сводимые к многослойности заимствований и перезаимствований. Ермиск может быть и греческим от Эрмий (Гермес), а может и славянским с греческим формантом (Ерм-иск), а может и чисто славянским: Яр-меч, яр-(с)мешк. Труан – троян, т.е. третий, тройной. Бруны – праны, Перун. И даже Свен может быть Свын, Совын (близнец), норманизированное, подстроенное под шведов, чтобы не быть похожим на Свин. Что верно и что первое – наудачу никак не определить, а по установке – просто глупо. Пока не восстановишь историческую иерархию, древо роста, усложнения форм и смыслов, никогда не поймешь, с какого уровня, яруса древа оторвался лист имени и стал бытовать в именном гербарии того или иного народа. С. Роспонд: «Отсутствие тщательного структурного анализа затрудняет ориентацию в том, какие имена являются славянскими, а какие заимствованными или же переделанными летописцами» (Структура и классификация древневосточнославянских антропонимов (имена) // ВЯ, 1965, № 3, с. 21 – https://docs.yandex.ru/docs/view?tm=1641715884&tld=ru&lang=ru&name=1965-3.pdf).

Таким образом, нужно сначала правильно восстановить слово и осознать (по звукам и формантам) его собственную органическую семантику. Тогда можно будет правильно сравнить подлинную форму имени со сходными из других источников (устных, письменных, реконструированных). Так, Ingvarr, считаясь исконно скандинавским, толкуется компаративистами по совокупности сборных значений, как «бог плодородия Фрейр защитит» или «хранимый богом Ингви» (Ингвифрейр – повелитель ингевонов, буквальнее, Ингви-господин) (Николаев возводит к пра-сев.-герм. *ingu-har(j)az; юный воин, что ли?). В современном шведском мотивация слова (это не прямое значение, а внутренняя форма, по Потебне) скорее как «(не) дающий тут вар, лой», переносно – жертву (inga-нет, inge-подать, ingå-входить + var-гной, где). В норвежском – как «некто неместный» (ingen + var). В исландском – «изнутри осторожный», «самозащищённый» (innan + var с учетом innganga-вход). В датском как «несуществующий, небывалый некто» (ingen + var). В древнегреческом, по сути, нет мотивации (что характеризует заимствование), но созвучная аллюзия указывает ещё более абстрактный признак (ἴχαρ-страсть) – страстный. В русском же Игорь по самоочевидной звуковой органике – это гигарь, гикающий, громко вскрикивающий. В таком смысле это никак не современное личное имя, скорее нарицательное именование рода поведения как предметной сферы, которое лишь в чём-то примечательных случаях превращается в кличку. И уже гораздо позже, при стёртости словообразования и автоматичности употребления, кличка по каким-то ценностным традициям превращается в личное имя (вполне возможно со значением «страстный»). Ср. у С. Цветкова: «Славянской этимологии имени «Игорь» нет, но имена с основой «Инг» распространены не у скандинавов, а у кельтов» (О "скандинавских" именах русских князей и дружинников – https://sponsr.ru/1000_let_rossia/8512/O_skandinavskih_imenah_russkih_knyazei_i_drujinnikov/).

Теперь мыслеформы можно сравнить. Мотивационное значение русского имени – самое предметно-элементарное, междометно-волевое и словообразовательно простое (междометие + суффикс ар, орь). Все скандинавские значения составные и, очевидно, пересекающиеся. Самое предметное и множащееся из-за поздних норвежско-германских напластований – в шведском (с остаточной связью со славянским вар-смола), в других последовательно нарастает отвлечённость и умозрительность, вплоть до пустого субъекта в датском. Компаративное значение изобретено на основе исландского (по, из-за перекличек с «Эддой» и мифами, историографической установке большей его древности). Любому, кто хоть немного знаком с логикой понятий и представлений, должно быть ясно, что предметные и конкретные значения появляются в мышлении раньше умозрительных и абстрактных.

И в произносительном плане все формы сложнее русской. Утраченный протеический йот, появляющийся в чередованиях фрикативным г, доводимым посредством письма до взрывного, как раз и создавал дополнительный призвук в первом слоге, порой ощущаемый как носовой (а в греческом еще и сохранялся как густое придыхание). Если суффикс осознать как значимое слово, то это укажет на стадию чрезвычайно древнего, дофлективного словосложения: Йиг-орь. А второй слог, не совпадающий с историческим морфом, jик-jорь – на максимальную морфонематическую диффузию: jорь по факту реализовалось в огромном количестве иначе выглядящих сейчас слов: ир, яр, орь, гарь, вар, ворь. Это естественное переразложение древних лексем и последующее переосмысление с морфонематической переакцентуацией и переозвучкой. И оно происходит по-разному в каждой речевой зоне. В русском как продуктивные сохранились все варианты, а исходная форма имени произносительно не изменилась, но по-особому закоснела в традиции морфонематического письма. В скандинавской зоне звуковая трансформация в связи с этим именем однотипная. По значимости, хоть и разной, слова вар (не гвар, не орь) понятно, что эта зона выделилась, не имея такого имени в обиходе, но уже в момент забвения смысла даже производного «вар», т.е. гораздо позже образования русского имени (ср. шв. igår-вчера, имеющее произносительное сходство с русским, но смысловая связь через гар-гореть, в-ыгор-евшее, тоже указывает на производность). Из-за отсутствия значимости ин / инг (книжное заимствование англо-германского предлога, как и имени ингевонов-инглов в Ингви, не в счёт) понятно, что форма с носовым тоже заимствована. Очевидно из греческого (через римлян и англов).

Поскольку события начались до становления современных письменно-орфографических систем, ничего кроме логического предположения быть не может. Гигорь греческими буквами будет γιγωρ (омега, а не омикрон может свидетельствовать об окающем произношении и особой звучности р, т.е. мягкости, в единстве – о современном русском произношении в живых контактах с греками того времени). Первая буква по местной традиции избыточна, при сличении с произношением замещается диакритиком, густым придыханием (под влиянием греческого написания закрепилось и русское написание, без начальной буквы). Но в середине слова неизбежно искажение чтения, замещение взрывного фрикативным: почти Ихорь. В самом деле появилось  ἴχαρ на стадии ещё до клички, с обозначением признака энергичного, страстного человека. Позже, чтобы избежать искажения уже имени, усилили двойным γγ – ˝Ιγγωρ. С греческим навыком фрикативной артикуляции усилие требует носового припора язычком при произнесении, отчего и возникает носовой эффект. На письме это первое время, пока орфография не установилась, кажется несуразным и то и дело корректируется в νν, νγ, что и переносится по спискам в Европы. Наконец, ˝Ιγγουαρ записано на слух со скандинавских форм, когда пошли живые контакты со скандинавами.

Приблизительно так нужно производить правильное произносительно-семантическое сравнение в отличие от компаративного. В нём семантику вообще не сравнивают, в массе даже не отличая мотивации от значений и значимостей, а малую, современно-значимостную часть значений делают основанием сравнения – набирают созвучные слова на основе установочно-тождественного значения (для своего схольного удобства даже придумали общую базу установочно-неотменяемых элементов – списки Сводеша, универсалий, примитивов). Из собранных наборов подбирают те, где звуковые сходства коррелируют по одному типу. Их-то и выделяют как научные соответствия, которые объявляют закономерными в исторической последовательности обнаружения этих выбранных слов в дошедших источниках. Усредняя и обобщая такие мнимые закономерные соответствия, проецируют их в прошлое как праформы, которым приписывают только те значения, которые и были установочным семантическим основанием материалов для сравнения. Не удивительно, что установка чтения языков телеологически оправдывает саму себя. Логическая цепь замыкается в круг мифознания, развитие которого невозможно, а необходимо лишь вечное повторение, в компаративистике длящееся более двухсот лет.

На реальные, в сущности прозрачные сложности и связи языковых мыслеформ (запрещённые компаративной позапрошловековой наивностью) накладываются еще и эффекты письменных влияний, подстановок, путаниц. Прежде сравнения лексем нужно правильно восстановить их из текстов, чтобы перевести из традиционных орфографических написаний в сравнимые звукоформы. МФА для этого совершенно непригоден, поскольку, собирая в теоретическую кучу-малу все аллофоны мировых языков, не представляет собой единой системы уникальных знаков, которые можно сделать одним основанием сравнения и практического транскрибирования. А без неё, без наглядного смешения эталонных букв, и взаимозамену звуков разных систем записи можно даже не заметить.

Гедеонов и Олейниченко, не говоря уж про других, явно недооценивают, что применение разных азбук может сопровождаться их смешением, как при письме, так и при чтении. О традиции смешанного греко-римского письма (после черт и резов и перед письмом Кирилла и Мефодия) упоминал ещё Храбр (намекая на невероятную древность славянского письма). Очевидно, легко перепутать омегу-ω с О и W, закрытую сигму-σ с О, ню-ν с V и с ижицей, пси-Ψ с шти-Щ и червем-Ч (в их некоторых старых начертаниях). Неочевидное трудно и вообразить. Например, что отражает в Σφενδοσθλάβος фита θ? И такое было на каждом шагу. Вот из Льва Диакона: «Сфендослав созвал совет знати, который на их языке носит название комент» (История. М., 1988, с. 79 – https://ruhistor.ru/istochniki_viz_022.html#vgv111note66). Считают, что это от лат. conventus сходка. Выходит, русины были латинянами, раз даже тогда пользовались чужим словом как своим? Всё гораздо проще. В буквальной латинской записи это coment, COMENT. Стоит перевернуть М и прочитать по-русски, получится совент, совент. На самом деле было наоборот. Макароническую запись СОWѣТ какие-то знатоки переиначили в меру своего знания: греки прочитали как латинское, а латиняне расщепили W на греческие νυ – coνυent(us). Ср. с нынешними знатоками. М.Я. Сюзюмов, С.А. Иванов, Г.Г. Литаврин: «По поводу обозначения совета Святослава словом "коментон" существует обширная литература. Все попытки найти корень этого слова в германских и славянских языках оказались тщетными. Не удалось объяснить его происхождение и с помощью тюркских языков» (там же, с. 212). Кроме того возможны и разные написания – консонантные, слоговые, полногласные, сокращённые, инверсивные, конверсивные (разнонаправленность, зеркальность, конвертация азбук). С учётом этого можно заметить другую логику заимствований и переходов. Смешивали знаки, конечно, те, кто плохо знал чужие письмена и языки. Если перепутаны ω и w, то, например, Ingwar – вовсе не исконное норманское Ингвар, Ingvarr, которое отражается греками как ˝Ιγγουαρ. А, как сказано, это местная («руническая») огласовка полуграмотной, галльско-варварской латинической перезаписи спутанного греческого ˝Ινγωρ – Ingwr. Тогда греческие и норманские формы восходят не только к славянскому произношению, но и текстам, очевидно, существовавшим ранее греческого и латинского письма.

Таким образом, нужно отрабатывать и звуковые закономерности в искажениях имен, и графически-книжные. Эта сторона не разрабатывается практически никем: академическая наука верит в любую неисправляемость древних текстов (кроме той правки, что допускают сами для себя по своим установкам), а любительская – оригинальных текстов, по сути, не изучает, зато вольно действует по наитию своей наивной установки. Одни постепенно зацикливаются, другие в конце концов сходят с ума.

Разумеется, на все эти ходы мысли нужно разрабатывать теорию, методологию, методику, алгоритмы и инструкции исследования. Этим я посильно и занимаюсь в русле поэтики историко-филологической работы. Но необходимо всё это теоретизирование только для того, чтобы применить его на практике восстановления текстов и языков.

 

В качестве примера предлагаю восстановление начала текста из договора 912 г., поданного летописцами как список имён. «Мы ѿ рода Рускаго . Карлы Инегелдъ . Фарлофъ . Веремудъ . Рулавъ . Гуды Руалдъ . Карнъ . Фрелавъ . Рюаръ . Актеву . Труанъ . Лидульфостъ . Стемиръ».

Поскольку по семантической установке читать нельзя, ибо бессмысленно (получишь именно то, что замыслил), то нужно читать исключительно по техническим условиям текста и обстоятельствам его создания.

Давно известно, что договор был написан какими-то русскими письменами, хотя обычно делают вид, что письма у русин до 11 в. не было. Я этой темы не раз касался в трениях с М.И. Жихом, В.Б. Егоровым и др. Максимум признаётся в такой форме. Е.В. Уханова: «В договоре 944 г. говорится о необходимости русским купцам или послам иметь с собой грамоты от русского князя… Хотя это сообщение и означает, что в Киеве в то время уже существовала княжеская канцелярия со штатом писцов, можно лишь гадать, на каком языке писались такие "вверительные" грамоты, которые мог прочесть византийский чиновник. Им мог быть как славянский язык, так и греческий» (У истоков славянской письменности. М., 1998, с. 110 – https://vk.com/doc-23433303_174005161?hash=b8fda093317d878041&dl=c279deaabdb7bb1f96). Для краткости сейчас сошлюсь уже не на Храбра, не на логику и Бодуэна де Куртенэ или В.Л. Янина, а на альтернативный авторитет Фомина – о договорах, «само существование которых давно уже признано за свидетельство наличия письменности на Руси задолго до 988 г.». В ПВЛ текст дан в переложении, как считается, неизвестного старого текста на древнерусские знаки и орфографию летописцами, с учётом недошедшего греческого перевода. Так или иначе разные места кажутся то большими (как приведённые), то меньшими цитатами утраченных оригиналов. Поскольку текст дошёл в заранее непонятных превращениях, нужно исходить из самого простого.

Если исходить из полной цитатности, то можно попробовать перевести слова на греческий или латинский (в качестве имён это бессмысленно тем более, что греческой или латинской этимологии в них явно нет). Вот пара созвучий Карлы и Стемиру: κάρ голова, волос, ιστημι ставить, строить, στεμμᾰτόω украшать венком, στήμων ткань; Carolus, caro мясо, carlina колючник, stemma гирлянда. Можно предположить просто транслитерацию с греческих или латинских букв, но она по сути ничего не меняет: κάρλει. Остается либо перевод, либо транслитерация с непонятно какого старого славянского письма.

Если не гадать и не фантазировать, то первым славянским письмом считается глаголица, появившаяся перед договорами с греками лет за 50. Иные версии не распространены и плохо мотивированы по сути, сбиваясь на обсуждение мифоличностей. Например, Г.М. Прохоров, явно удваивая принятый научный миф о «солунских братьях» прямым чтением другого солунского мифа с подобным героем трикстером: «В районе Солуни… Кирилл Каппадокийский изобрел в VII в. глаголицу. Но… похоже, буквы, которым он стал учить славян.., не были им изобретены, а являлись более древними» (Глаголица среди миссионерских азбук // ТОДЛ, т. XLV. СПб., 1992, с. 196 – http://odrl.pushkinskijdom.ru/LinkClick.aspx?fileticket=3erIkyuZ6K0%3D&tabid=2291). На Руси памятников от глаголицы почти не осталось из-за малого использования. Однако несомненно, что летописцам она была известна и в какой-то степени понятна. И.И. Срезневский: договорная «грамота нам досталась в списках, списанных с глаголического извода» (Древние памятники письма и языка (X–XIV веков). СПб., 1882, прим. под полустр. 5 – https://azbyka.ru/otechnik/books/file/27010-Древние-памятники-русского-письма-и-языка-(Х-ХIV-веков).pdf). Поэтому летописцы могли, цитируя славянскую версию договора, как-то транслитерировать с глаголицы на кириллицу. Вероятнее всего, с ошибками, т.к. даже обычные летописи написаны с большим количеством описок, орфографических ошибок, ложных сокращений и расширений, гиперкоррекционных правок. Срезневский показывал возможность смешения летописцем глаголических В, С и Г, Л и Ж, О и У.

Первое, что нужно сделать – преобразовать кириллический текст в глаголический. Транслитерация в глаголицу дана по буквам летописных имён. Скорей всего, писалось в округлой (болгарской) скорописи, с элементами угловатой (хорватской). Вот удобная таблица из статьи И.В. Карасёва с несколькими вариантами почерков: 1) округлая болгарская, 2) округлая скоропись, 3) угловатая хорватская и скоропись – http://rbardalzo.narod.ru/4/glag.html.

Ошибки таблицы (кроме того, что перепутаны юсы) не оговариваю, т.к. само понятие ошибки для глаголицы условно. Я просмотрел десятки, если не сотни, вариантов алфавита, и всюду разночтения по количеству знаков, начертанию, огласовке, названиям букв. Очень полезна сводка А.А. Зализняка – https://starorus.oreluniver.ru/wp-content/uploads/2018/12/Зализняк-А.А._О-древнейших-кириллических-абецедариях.pdf.

Не имея навыков этого письма и не изучая всех стилей и почерков, я воспользовался популярными любительскими переделками глаголических шрифтов в юникоде. Возможностей изображения рукописного почерка нет, что уменьшает наглядность картины. Но важна лишь суть дела – ясная передача знаков сейчас. Нужно самостоятельно вообразить, как читатель мог видеть глазами наползания букв друг на друга, искривления по осям букв и строк, недописки, описки, потертости. Например, К и варианты, в Карлы появилось вследствие неправильного восприятия лигатуры йотированного юса ѩ (в глаголице ятя), возможно написанной с разделением Ɨѧ  ⰽⱑ. Для начала даю список имён так, как должно при более или менее правильной замене букв, но с намёком на путаницу распознавания облика букв (ф ⱚ-ⰹ, и ⰻ, с ⱄ).

ⰽⱑⱃⰾⰺ ⰻⱀⰵⰳⰵⰾⰴⱏ ⱚⰰⱃⱌⱉⰹⱏ ⰲⰵⱃⰵⰿⱆⰴⱏ 
ⱃⱘⰾⰰⰲⱏ ⰳⱉⰴⱏⰺ ⱃⱛⱑⰴⰾⱏ ⰽⱉⱃⱀⱏ ⱉⱃⰵⰾⰰⰲⱏⰺ 
ⱃⱓⱑⱃⱏ ⰰⰽⱅⰵⰲⱆ ⱅⱃⱆⰰⱀⱏ
ⰾⱛⰴⱓⰴⱐⱇⱉⱋⰺ ⱄⱅⰵⰿⱛⱃⱏ

В той или иной позиции могли стоять разные знаки. Для примера тут и ниже я намеренно проварьировал разное изображение еры, Ы: через диграф ⱏⰺ (отчего количество знаков добавляется) или его усекновение до ера ⱏ или иже ⰺ (которое, рядом с ижицей ⱛ, тоже показано всего в двух вариантах ⰺ / ⰹ, один из них чисто изобразительный, в фарлофъ, очень похож на кирилловское ф).

Обратная транслитерация на современную кириллицу сопровождается коррекцией тех мест, которые предполагаются смешениями. Глаголический текст меняется на тот, каким он мог попасть в руки летописцу (но с моим пословным делением). Мои восстановительные замены (некоторые могут быть другими; если смешение очевидно, знак остаётся) и ошибочные замены летописцев (вследствие сверки с греческими транслитерациями) не оговариваются, т.к. обнаруживаются они легко. Типовая похожесть стиля и даже черт букв в глаголице способствовала путанице восприятия. Можно свести сходства к типам: Ь-р ⱃ, Р-б ⰱ и Р-н ⱀ, V (в ⰲ, г ⰳ, ц ⱌ), Л ⰾ, Д ⰴ и Ж ⰶ, все еры, версии И, Фита ⱚ и От ⱉ, Слово ⱄ и И ⰻ. А существование трёх-четырёх вариантов букв для звука способствовало путанице написаний. Наконец, небольшая путаница с кириллическими знаками: ять ⱑ, воспринимаемый как малый юс / А, оборотный Р как ерь ⱃ, варьирование ⰰ как А и Т (очевидно восприятие знаков как рунической грамоты, о которой, конечно, что-то знали). Хотя летописец опознаёт текст как особое написание («иваново») и знает азбуку глаголицы, конкретный стиль почерка и орфография для него неосознанно трудны. Он демонстрирует сбитую установку чтения: думает, что есть путаница греческих, глаголических и кирилловских знаков (в одном случае появился даже у в вероятном латинизированном значении ы). А поскольку семантика большинства слов уже утрачена, то в силу начитанности западными текстами с ничего не значащими личными именами, по их прецеденту принимается установка пустой семантики и конструирования имен как типовых иноязычных – чаще всего просто «узнание» знакомых германо-скандинавских имён, точь-в-точь как у нынешних компаративистов (отчего имена и «без труда этимологизируются», по Николаеву). Но даже при поверхностном учёте смешений графики фраза становится абсолютно осмысленной.

ⰽⱑⱃⰾⰺ ⰻ ⰲⰵⰳⰵ ⰾ(ⰰ)ⰴⱏ ⱚⰰⱃⱌⱉⰹⱏ ⰲⰵⱃⰵ ⰿⱆⰴⱃⱏⰺ 
ярлы    и   вене   лады    отьцои     вере  мудрыи
ⱃⱘ  ⰾⰰⰲⱏ ⰳⱉⰴⰺ ⱃⱛⱑⰴⰾⱏ ⰽⱉⱃⱀⱏ ⱉⱃⰵⰾⰰⰲⱏ 
роя  ланы   ходы   рядлы   корны ореланы
ⰱⱃⱓⱑⱃⱏ   ⰰⰽⱅⰵⰲ  ⱆⱅⱃⱆⰰⱀⱏ
брояры    актев    утрудны
ⰾⱛⰴⱓ ⰾⱐ ⰳⱉⱋⰺ ⱁⱅⰵ ⰿⱛⱃⱏ
люди  да   гости  оте  мира

Обращу внимание, что при восстановлении текста по всем спискам, со сличением и реализацией вариантов и глубоком анализе употребления знаков в восстановленной глаголической записи можно будет не только исправить мои ошибки, но и выявить формы окончаний и вообще орфографию. Еры и их сочетания друг с другом и с юсами варьировались. Как сказано, я тоже поварьировал (но везде условно изобразил произношение через Ы): иже поставлен там, где летописец давал форму мн.ч. Другие примеры исправлений. Я взял за основу Ипатьевскую летопись, но добавил, с учетом вариантов (список-таблицу летописных вариантов, возводимых к германским именам, см. у Николаева с. 399-401), ерь в Инегелдъ, рцы и еры в виде двойного знака в Веремудъ.

Перевод не составляет труда в силу очевидной русско-славянской лексики, хотя при ещё не выверенной орфографии предполагаемого глаголического источника позволяет варианты согласования слов.

«Мы от рода русского ярлы, с вена (происхождения, истока) лады (уклада-порядка) отчей, веры мудрой, роё (ройной) ланы (ленности роёв, податности всех других общин),

ходы (послы), рядлы (переговорщики), корны (подписыватели кор, визиры), ороланы (хранители о́рлов-знаков, геральды, и горланы-глашатаи), брояры (счётчики) актов (ущербов, издержек) повоенных,

люди да гости отче мира».

Большинство слов сейчас уже переосмыслено и даже в новом смысле малоупотребительно. Ярлы кажется чужим (не то от скандинавов, не то от тюрок – ярлык), хотя в языке полно яркого, яростного, и ярл – это субстантив от ярлый, т.е. кто с признаками яри, силы, влиятельности, сиятельности, тут уже в значении ярлого-видного представителя единого рода («мы от рода русского ярлы»). Вено осталось только как плата (хотя бытует и вена-жила, и вын-уть, и наследст-вен-но), лада – как лад (хоть рядом поладь, клад, колода, Лада, Коляда и т.д.). Рой – сцепление деловых общин только метафорически. Лана оторвалось от ланей, лона и лены, зависимости и платы, тем более от Луны. Ходы замещено послами (слы в ПВЛ, от шлы, перемотивированное в конце концов в по-слы), сохраняясь как скороход или лат. legatus посол. Рядлы, хоть и понятно по формантам, трудно увязать даже с устаревшим ряд (договор, торг). Корны никак не связать с коро́й, писчим материалом, и ко́р(н)ами-писцами, из которых выделились решальщики карны, карающие и окорнающие не только ко́ру (кернением-выделением слов), но и головы. Орлы остались лишь как реверсы монет, на гербах и в имени птицы, с полным отрывом от мурла и горла. Брояр забыто даже Бруяками и брейяками (явно от брать "сбирать нечто мелкое до единого", отсюда и сбруя "снаряжение коня или воина, броня", бронь-брунь "кисть колоса, цветка", предметно и считали колосками, волосками, семенами; ср. болг. брой счет, число). Акты ещё не имеет абстрактного латинского смысла выверенной бумаги, но уже явное терминологическое употребление (почти активы, балансы) от греческих переносных значений (ср. ἀκτήμων неимущий, бедный, от ἀκτή мука, зерно). Даже люди – это лади, делатели, обслуга, а гости – не туристы или паломники, а купцы или даже кошты – снабженцы, тыловики, интенданты и маркитаны.

Несомненно, употреблена ритуальная формула договора (вроде известной «Мы Николай Вторый» и т.д.), которая может быть в большем или меньшем выражении. Как формула она обязательна в зачине (а в конце своя часть), поэтому переносится из документа в документ с сохранением традиционного написания, а в конце концов – с забвением и назначения формулы, и значения входящих в неё слов. Летописец продемонстрировал максимум забвения. Варьирование количества приводимых имён в разных договорах позволяет думать, что в исходниках были формулы разной пространности.

В связи с договором 907 г. упоминают «Карла . Фарлофа . Велмуда . Рулава . и Стѣмида» (ярла отчей веры мудрой, роя лены отья мира»). Если написание каждого слова – не простая описка, то это указывает на меньшее внимание к исходному тексту или его нечёткость.

В договоре 945 г., где дан расширенный список имен, можно предполагать бо́льшую цитату из глаголического текста, но явно перемонтированную, с интерпретационными добавками (мы ѿ рода Рускаго слы), то ли от составителей договора, то ли от летописцев. Это не удивительно: никак нельзя допустить, что и спустя 50 лет договаривались те же самые персонажи. Вот почему даже сходные имена перенаписаны, с полным попранием глаголических начертаний: Карлы воспринято как слы, Инегельдъ – Ивор-солъ, Фарлофъ –  ѡбьчии, Веремудъ – Вуефаст, иРулавъ – Искусеви, Гуды – Слуды, Руалдъ – Оулѣбъ, Корны – Карры, Сфандръ или Сфирко и т.п. (базовые созвучия и созначия так или иначе проскакивают).

В более позднем договоре 971 г., где вообще вольное переложение, в словах Святослава от первого лица, прочитано тоже иначе, но более вдумчиво: вместо брояров, роя, отцой, Инегелда, Фарлафа упоминаются «со мною боӕре и Русь», ѡтень, Свѣнгєльдъ и Феѡфилъ, – как парафразы всё тех же ритуальных слов договора.

Всякий раз видно частично другое движение мысли по буквам. Можно догадаться, что среди летописцев кипели нешуточные толковательные страсти.

Учитывая фразеологичность, ритуальную готовность и непонятность формулы даже для сочинителей договоров, нужно признать её многовековую готовность. Это значит, что такого рода текст, или другие по ритуалу, фигурировал в самых разных документах и был интерпретирован по ситуации уместным для документов образом. При другой установке восприятия словоформ (и предположении других систем письма) могли быть восприняты нарицательные списки, вроде того, как издавна бытовали списки кораблей или покорённых народов. Например, в договоре легко просматриваются венелды-венеды, ладины (и латины), остроготы, вероны, роксланы, готы, рудины-рутены, руги.

Не нужно видеть в такого рода «произвольном» чтении что-то нереальное и глупое. Даже современные ученые не верят глазам своим у слоновьих клеток с буйволами и читают вкривь и вкось. Что уж говорить о прошлом, когда действовали совершенно другие принципы толкования, когда господствовало мудрое, рунное чтение, т.е. чтение знаков как объективных предметов. Оно было нормативным вплоть до изобретения точной орфографии (что возможно только после разработки элементарной фонологии). На Руси такая орфография вполне внедрена только к 12 в., тогда и отложился стандартный наддиалектный древнерусский язык (по Зализняку). До этого естественным было парафрастическое чтение – восприятие в одних и тех же знаках множества сокрытых слов и лексем. В силу этого и сочинение было всего лишь извлечением из старого текста-прецедента имплицитно содержащихся в нём сообщений. Это полностью сохранилось в Слове о полку как принцип его написания и как ясная формула старого письма по первообразцу: «Начати же ся тъй песни… не по замышлению Бояню». Подробно это (с моделированием того, как писалось СПИ по Бояньему тексту), и многое другое о прежней словесности, вплоть до восстановления утраченных древних сообщений, рассмотрено мною в книге «Отье чтение Бояново» (фрагмент о СПИ со ссылкой на основой текст см. здесь: https://inform-ag.ru/publications/193/).

 

В связи с таким путаным употреблением глаголицы нужно уточнить, как можно выверить орфографию текста договора, полагаясь ещё на внутренние принципы этого письма. С пониманием принципов глаголицы совсем худо. См. общую картину по всем аспектам изучения у А.А. Турилова:  Глаголица //  Православная энциклопедия – https://www.pravenc.ru/text/165069.html. Более полная картина школьных сведений – хотя бы в книге Ухановой. А обычную проблематику см. в статье Т.А. Ивановой (Глаголица: Новые гипотезы // ТОДРЛ. 2004, с. 78-85, –  http://lib2.pushkinskijdom.ru/Media/Default/PDF/TODRL/56_tom/03_Ivanova.pdf). Спецы палеографы и историографы, подобно древним писателям, рассуждают только по прецедентам «фактов» (такое-то количество знаков в азбуке, с таким-то значением, этот знак-де от греческого, этот от финикийского, этот от коптского, изобрел-де этот святой или тот мыслитель). Или – по прецедентам стилей букв. Например, Н.Н. Дурново: «Греческий устав сохранен в кириллице, греческому минускулу соответствует глаголица.., задуманы и созданы одновременно, для разных функций» (Мысли и предположения о происхождении старославянского языка и славянских алфавитов // Избранные работы по истории русского языка. М., 2000, с. 590 – http://aurinko-25.narod.ru/durnovo32.pdf). А вот парадоксально, оспаривая подход, но оставаясь в его рамках, Прохоров: «Не думая возвращаться к бесплодным поискам прототипов глаголических букв, я считаю серьезным вопрос, чему родственна глаголица стилистически» (там же, с. 182). Такое, само по себе полезное, хоть и обязательно ошибочное (версий сотни), уточнение деталей образования знаков в историческом переживании персон почти не касается конструктивных и мотивационных принципов изображения звуков: что именно знаки изображают, как сделаны ярлыки звуков и почему, по какому видению. Но даже самые простые технологические соображения ведут к точнейшим наблюдениям и открытиям даже в рамках обычного прототипического подхода. Прекрасный пример – Р.Х. Акобян, «на основе  каллиграфического анализа» выводящий глаголицу из кириллицы (Попытка выявления прототипов глаголических букв на основе сравнительного анализа с буквами кириллицы и ближневосточных систем письма // Метаморфозы истории. Псков. 2018, № 12, с.30-58 – https://cyberleninka.ru/article/n/popytka-vyyavleniya-prototipov-glagolicheskih-bukv-na-osnove-sravnitelnogo-analiza-s-bukvami-kirillitsy-i-blizhnevostochnyh-sistem/viewer). Стоило бы рассмотреть по этому поводу важнейшую тему полного генезиса двух взаимозависимых русских азбук (поэтику, а не историографию).  Но это превратит статью в книгу. Пока достаточно частности.

Среди историков господствует безграмотность в поэтике и семиотике. Всё основано, как сказано, на источниках и на личных ощущениях. Показательны, для примера, не самые отвлечённые от дела выводы Кузьмина: «У славян глаголица все-таки именуется "русским" (а не "готским") письмом… Глаголица не была первоначально славянским письмом. Она стала таковым лишь в процессе ассимиляции самих русов славянами, а также, возможно, и специально приспосабливалась к славянскому языку. Не исключено, что именно такую роль и выполнил Мефодий. Во всяком случае, в глаголице есть несколько знаков, совершенно выпадающих из стиля всей азбуки. Это практически совпадающие с кириллицей знаки "Ш" (ша) и "Щ" (шта) (отсутствующая в греческом буква "Ш" была заимствована Кириллом из иврита). "Ять" в глаголице, по существу, воспроизводит "юс малый" кириллицы, а буква "рцы" ("Р") в глаголице лишь перевернута (как мягкий знак или древнее "ерь" в кириллице)» (Крещение Киевской Руси, 2012 – https://mir-knig.com/read_216981-27 и -28).

Другого рода подходы вообще беспредметны, т.е. фантазируют, якобы «семиотически» (замечая лишь поздние абстрактные, ценностно-высокие значения), на историографическом материале (вполне учёный вариант народно-этимологических умозрений: JI.Б. Карпенко. Семиотика глаголицы. 1998http://kladina.narod.ru/karpenko/karpenko.htm).  

 

Летописцы назвали это письмо всего лишь написанием, ивановым, надо понимать, иным наряду с каким-то другим написанием (может, к иванову было ещё марьино? Вот нафантазировал же В.А. Чудинов знаки Макоши, хотя у него это лишь тайная форма кириллицы, знаков Рода, наряду с глаголицей). В самом термине также звучит имя собственное и, возможно, произведена всё та же онимизация непонимаемого нарицательного глаголического слова. По внешнему виду глаголица – это не прямолинейно-угловатое (как кириллица), а, в основном, гнутое, извилисто-кружковое письмо (даже в хорватской версии, лишь стилизующей закругления в углы). Без округлостей и кружочков только четыре знака: аз, буки, како, ша (и то не во всех почерках). Легко по аллюзии допустить, что иваново – это сгибное, свейное, свиваное начертание знаков. Если читали именно так, то расшифровывали, минимум, 7 знаков – свивано-свевано. По точной транслитерации: . А с учетом уже замеченных подмен – , игованное-гигованное-лигованное написание, т.е. по чёткой демонстрации лиг, выделенных голошений, артикуляции (греч. λῐγέως 1) громко, навзрыд, 2) зычным голосом, громогласно).

Действительно, с подсказкой, что каждый знак является схемой артикуляции, легко догадаться любому, кто хоть сколько-нибудь вникал в фонологию, что значат кружки и связи между ними.  Кружок изображает открытый канал выхода воздуха: две ноздри сверху, а снизу – отверстия губ и горла в глубине. Линии показывают увязку положения губ, языка (и язычка) в момент артикуляции.

Вот для сравнения Л и Д. Л ⰾ изображает (анфас) частично перекрытый нос, две дырки по краям рта и преграду в его середине. Д ⰴ – всё то же самое, но с отсутствием преграды языка. В самом деле, артикуляция Д повторяет артикуляцию Л, но с открыванием преграды после припора воздуха, что и создает дополнительный тон и шум согласного звука. Б , кажется, вообще не имеет кружков. Нижняя часть показана как прямой угол, т.е. лежащий язык и замкнутые губы (в профиль), размыкание губ создаёт шум, а верхняя часть – открытые вверх носовой и горловой каналы резонаторной огласовки. На этом фоне понятен и угловатый знак А ⰰ. Круги рта и носа не обозначены, т.к. они не участвуют в артикуляции, находятся в расслабленном состоянии (вертикаль), язык тоже расслаблен (горизонталь, сваливающаяся к краям). Ять ⱑ изображен таким же крестом анфас, но обрамленным в треугольник, что сообщает о сводном усилении к центру артикуляции (воздух выходит равномерно чрез три канала: нос, рот, горло, – создавая эффект ае с носовым оттенком). Подобен и с виду прямоугольный Ша ⱎ: горизонталь – расслабленные губы, но прямой припор языка, вялый выход воздуха через открытую щель рта и носовые каналы вверх (на этом фоне Ща ⱋ – с добавкой горлового тона, резонирующего через нос). Звук Он ⱁ артикулируется расслабленными губами и открытым носом с выталкиванием воздуха наружу через нос и рот (редуцированный о, сходный с аэ). От ⱉ – напряженное огубление с выводом воздуха через рот и нос, но созданием основного звука в горле с напряжением язычка. Очень точно изображен Гервь ⰼ (в профиль): припор двух языков кверху, язычок припирает и открывает горловой канал, создавая тональный удар (взрывного г). Глагол ⰳ показывает напряжение только задней части языков и два открытых канала создания звука – носовой и горловой (фрикативный г). Хер ⱈ – то же, но только с одним открытым горловым каналом. Иногда фигурирует так называемый паукообразный хер ⱒ: картинка указывает на исключительно горловое образование с резонаторной трубкой рта, стеснённое с четырех сторон (носа, языка, язычка, связок), вероятнее всего, это артикуляция гортанного х, т.е. гортанная смычка, современным языком. Ци ⱌ изображает языковой цок кончиком языка к зубам с выходом звука сначала через нос. Юс малый  – напряжение передних каналов к центру выдоха (как у Ятя), но возврат выдоха назад, в нос и горло. Юс большой ⱘ: Ять подобен (явный диграф малого с Он), но с началом выдоха через расслабленные губы и нос (как при Он) и последующим возвратом выдоха в нос и горло. Юсы, конечно, производные диграфы, исходно представляющие собой слипание Ятя и Он с зеркальной Есть ⰵ. Последняя иногда появляется как отдельная буква (похожая на ⱔ без кружочка), озвучаемая, по схеме, с возвратом воздушного потока и прерыванием в носу, подобно английскому носовому энгу, ŋ, или русскому носовому мычанию (н-да). Наш ⱀ артикулируется замкнутой зубной щелью и выдохом воздуха через нос.

Не буду останавливаться подробно на подтверждении всех рисунков. Требуется специальная работа, чтобы сверить все традиции начертаний и озвучки букв и восстановить глаголицу в её теоретически-выверенном фонологическом замысле. Но и одного взгляда на схемы, если понят принцип, достаточно чтобы уточнить звучания (аналоги даны в русском произношении): Земля ⰸ – з, Дзело (не зело) ⰷ – дз, Иже ⰻ (и-десятиричное, йота) – высокий и, почти йот, ji (как украинские i), Ижеи ⰺ (т.е. «тоже И») – более низкий и (стандартный русский), Ижица – парадоксальное огубленное ы, возможно, неслоговое у, как в белорусском (что объясняет историю знака, сходство с лат. V и двойное употребление: Ѵпат, но Еѵдокiя). Иногда схема Ижицы называется Иком. Судя по сходствам имен и схем, И уместнее бы называть Иком, а не Ижеи (это название для И, «тоже I», визуально оправдано только для начертания в кириллице, из двух мачт, а в глаголице никакого сходства). Ер ⱏ и Ерь ⱐ – более слабые Иже (с голосом и без после раскрывания припора; в чистом виде звучат в позициях современных разделительных твёрдого и мягкого знаков, ср.: подъезд-подьезд). Ферт Ф – фы, Фита ⱚ – сфу. Возможно, если учесть путаницу употребления, названия не соответствуют схемам (подобно как и с разными И).

Нет сомнения, что эти фонологические картинки являются очень простыми по сравнению с использующимися сейчас схемами, рисунками, фото, видео и рентгенограммами. Они не указывают в деталях мест и фокусов (центров и движений) образования звуков, как современные, а только сочетание главных органов артикуляции с намёком на последовательность процесса. Вот почему они не передают тонкостей (мягкость-твёрдость, глухость-звонкость, редуцированные аллофоны), но только типовую артикуляцию в условно выраженной последовательности (по размерам, развороту и соотношению первого и второго планов изображения речевого аппарата). 

Такие динамические схемы являются, конечно, типологическими обобщениями чрезвычайно длительного наблюдения и самонаблюдения над самыми разными произносительными навыками, речами и языками. Подобный аналитически синтезирующий опыт изображения речи мог быть накоплен, обобщен и выверен только усилиями многих поколений учёных самых разных эпох и языковых зон. Очевидно, что солунские братья были первыми реальными людьми, кто сохранён в памяти из числа последних на тот момент передатчиков научного знания. Кто-то, сохранившийся как мифоперсонаж, из века в век специально проводил научные исследования языков и воплощал их в прикладных системах письма. Вполне естественно сходство теоретических моделей и их реализаций. Вопрос – что было раньше чего. Обычно этот вопрос путают с тем, что в отложениях культур зафиксировано как раннее. Это стандартная логическая ошибка всех историков. Исходить надо не из формальной хронологии, а онтологической (что это, и как её вычислить, коротко см. в конце статьи пп. 5-6 «О датировании истории» – https://inform-ag.ru/publications/250/). Как практическое письмо глаголические схемы неудобны, слишком сложны, зачем-то дают варианты звуков, вычурны, требуют очень точного начертания, отчего и провоцируют в скорописи смешение похожих знаков. В корне ошибочное представление Дурново проистекает из того, что греческое по историографическим отложениям считается древнее, а потому с виду вычурные элементы знаков кажутся необязательными прибавлениями к греческой скорописи («декором», по слову Ухановой, там же, с. 136). (Аналогичны и все другие установочно-историографические выводы глаголицы из других сходных азбук, вроде эфиопской, по Прохорову, при том что его сравнительная таблица очень верна). Дело, если учитывать органическую сложность глаголицы, могло обстоять прямо наоборот: минускул возник под влиянием глаголицы как инструмента делания и усовершенствования запечатленного глагола – письма. Как это возможно и как это было – отдельные темы, которые, в сущности, ещё не осознаны как здравые. Только намекну на логику вывода.

Для массовой практики глаголица технически не подходит (потому и стала почти тайнописью). Зато такие схемы просто необходимы для сравнительной практической транскрипции, однотипной научной, фонетической записи любой «бесписьменной» речи или коррекционной конвертации какого-то местного письма-языка. Вот почему опытный фонолог-глаголист, т.е. знаток языков, владеющий глаголическим ключом, может прийти в любой народ, послушать его речи-глаголы и более или менее легко создать для него подходящую систему знаков-глаголов, что равно – приспособить, усовершенствовать, отладить какое-то уже существующее письмо. Таким, конечно, и был Константин-Кирилл. Учитывая особенности древненовгородского «бытового», по Зализняку, но точнее, более древнего, орфографически неустроенного письма, Кирилл с помощью глаголической колодки именно усовершенствовал имевшееся русское письмо, очевидно, сходное в чём-то с греческим. Однако зачем же предложено и в русский язык столько несвойственных ему вариантов звуков? Во-первых, русский воспринимался единым в русско-украинско-белорусском произношениях (уже тогда отчетливо различавшихся; обоснование см. в моей статье «Насколько украинский является русским» – https://inform-ag.ru/publications/316/). Русское произношение, конечно, лучше знал не Кирилл, а его местные помощники. Во-вторых, как известно, письмо создавалось не специально для русского языка той поры, а для всех славянских языков – как минимум, для удалённых письменных контактов между ними. Но для этого недостаточно только единой фонетической записи слов. Кроме того создавался письменный язык, учитывая вполне определенный грамматический строй (старо)славянского языка, – единый письменный койне для религиозно-культурно-языкового единства всех славян.

Но и для этой цели, с уточнением артикуляции всех знаков, их репертуар избыточен для выражения только славянских языков – хоть русского, хоть болгарского, хоть польского. Значит привлекался и другой материал. Легко понять, что разработка и усовершенствование аналитической фонологии могли происходить только в процессе становления буквенно-фонетического письма, в Европе – начиная с греческого. Естественно, что на основе текущей практики записей разных языков строились теоретические модели, которые затем реализовывались в новых опытах. И так по кругу, пока не удалось отладить и то, и другое. Судя по гортанному херу и носовому энгу, аналитическая азбука глаголицы по цели изобреталась для описания и выражения всех европейских языков, но постепенно соотнеслась только со славянскими. Именно поэтому в конце периода случилось изобретение специальных сдвоенных букв для (польских) юсов. Что попутно показывает способы изобретения знаков для специфических звуков, путем слияния букв в диграфы (последующая рукописная обкатка и упрощение в данном случае не обсуждается). Первоначальная глаголица по самой своей сути должна быть свободна от стяжённых графем, т.к. были описаны все основные, чистые артикуляции европейских языков. Не составляло труда придумать и знак для любого специфического звука путем сочетания знаков базовых артикуляций.

С учётом артикуляционного запаса всех европейских языков и выделения чистых артикуляций можно будет установить число всех применявшихся знаков и оптимальный набор. Лишь так можно отделить вторичные, производные и вариативные изображения, уточняя и отбирая самые правильные схемы. Наконец, следует восстановить и канонический ряд глаголических знаков, как он мыслился разработчиками на стадии сознательной зрелости. Для такой работы есть не только все предпосылки, но в самой азбуке заложены критерии ее верной осуществимости. Зрелость глаголицы, конечно, случилась в момент максимума не религиозного, а практического культурно-языкового единства – административно-хозяйственного, что отражается в существовании у всех славян единой, почти тождественной системы счётных слов (о её становлении см. «Число как мировидческая модель языка и истории» – https://inform-ag.ru/publications/210/ и https://inform-ag.ru/publications/211/). Администрируемое хозяйство невозможно без абстрактного счёта. А для ведения скорого административно-хозяйственного учёта требуется и сокращенная запись чисел – система цифр. Она и была создана с введением канона азбуки. Вся система букв продублирована числовыми обозначениями трех порядков (первый – единицы, второй – десятки, третий – сотни, чрьвь – 1000, а далее чаще всего нет числовых аналогов, что не случайно, связано с обстоятельствами становления десятичного счёта из счёта сороками, но это тоже отдельная тема). Тем самым буквы – это и цифры, расположенные в естественной последовательности счёта, а значит, заранее известен связанный готовый шаблон следования букв (так или иначе сохраняющийся в европейских алфавитах). Каждая буква имеет своё имя в явной грамматической форме, последовательная связь словоформ образует некое связное высказывание.

Эта тема давно разрабатывается в науке, но пока не получила адекватного решения. В качестве введения см. статью Л.В. Савельевой «Славянская Азбука: дешифровка и интерпретация первого славянского поэтического текста» (Проблемы исторической поэтики. 1994, № 3, с. 12-31  – https://cyberleninka.ru/article/n/slavyanskaya-azbuka-deshifrovka-i-interpretatsiya-pervogo-slavyanskogo-poeticheskogo-teksta). Для примера её чтение «буквенного именника» (где удалён Дервь-гервь, а вставлена Пе): «Я грамоту осознаю. Говори: Добро существует! Живи совершенно, Земля! Но как? Люди, размышляйте! У нас потустороннее прибежище. Скажи слово истинное. Научение избирательно: Херувим, - отрешением печали, - или червь». Не буду останавливаться на анализе подхода, толкования форм и лексем, интерпретации семантики. Пока что, без исследований всего того, о чем сказано выше (начертания, озвучка, соотнесение фонетических репертуаров глаголицы и европейских языков), по каждому пункту могут быть только предварительные догадки. Явные грамматические формы азбучных имен, лексемы не всегда несомненны, превращены, значения забыты или переосмыслены. Так, Савельева восстанавливает (из того, что не очевидно) Он как тот, противоположный, Оук – как научение, Ферт – избираемый, Хер – херувим, Пе – печаль, Ци – ли, либо. А по переложению видно, что грамматика, а вслед за ней семантика понята очень прихотливо и условно-абстрактно, с доминированием полуонимов, риторических восклицаний. Цельного высказывания, конечно, нет. Грамматически гораздо вернее даже обычное незатейливое ученическое сообщение: я буквы ведаю-знаю: глагол, добро, есть и т.д., – с именами букв, явно измененными, подведенными к им.-вин. падежам. Это ученичество, конечно, казалось слишком простым и поэтому сохранилось учительное: буквы веди, глаголь.., люди – мыслите…

Но по замыслу такого именника внутри азбуки необходим не просто список или восклицательные императивы, а мнемотехническая фраза, позволяющая не забывать ни сами знаки, ни их числовой порядок, ни их правильные имена, ни озвучку (по начальному звуку имени буквы), ни, думается, артикуляцию (мягкий ж или щ явно не читаются по первой букве названий). Чтобы соблюсти этот принцип, нужно строго согласовать грамматические формы следующих друг за другом слов, а значит как-то восстановить формы. Например, «аз букы веди» выглядит как перечисление предметов в им.п.: я, буквы, веды. Однако семантически тут нет никакой однородности. Если принять вариант «веде», то и это не согласовано по времени и лицу (я веде-т). Правильно: азъ ведѫ / ѭ – я веду / ю (не повеление «я веди», «веди меня»). Ведю буки(ы) – тоже неоднозначно: мн.ч. – буквы, а букы, кроме архаичной формы буквы, может указывать на дерево и на книгу. Глаголь/и – это в современном русском форма повелительного наклонения, а раньше просто им. или вин.п. ед., или р.п. мн. в значении вин. мн., или, допустим непродуктивную форму (по типу «аз есмь/и»), глаголь / глаголи  (я глаголю). Выбор формы будет зависеть исключительно от того, как будут увязаны слова семантически (по закону лексической семантики Ю.Д. Апресяна нужно с максимальным тождеством сочетаемых коннотаций). Т.е. можно попробовать «я буки ведю, глаголы…». Это коряво грамматически (дополнения перебиты сказуемым), тем более семантически (если буквы в самом деле нужно изучать специально, то глаголы-речи даны сами собой от рождения). Значит, глаголи скорее всего употреблено в качестве однородного сказуемого при подлежащем я – я буки ведю, глаголю… В таком случае во всех трех словах при подлежащем акцентируется тождественный деятельный момент: пакования-увязки букв в книги, ведения-создания букв и непосредственного процесса выражения, написания-воспроизведения слов-глаголов. Чтобы принять замеченную связь, нужно проанализировать и последующие слова, соотнося их по семантике и согласовывая по формам с этим началом.

Не буду разжевывать подробно. Так или иначе нужно исправить большую часть слов, но не произвольно, а по правилам старославянского языка (или древнерусского, если считать глаголицу сначала русской азбукой). Порядок грамматической подгонки, в сущности, минимизирует варианты. Но в контексте согласованной грамматической конструкции для лексической связности выясняется и необходимость переосмысления (точнее, восстановления архаических значений, как в ведю актуально сразу и вы-ведение, и ведание) и даже правки слов для выявления семантики. Заранее обращу внимание на те лексемы, которые уже совсем не воспринимаются из названий букв.

 Есть – не обязательно инфинитив, но в древности также существительное, ныне воспринимается как субстантив, но этимологически соседствуют Исть, Есть-ина, Истина, т.е. нечто иное, подлинно существующее. Дзело не обязательно зело, в связи с явным белорусским произношением выбор между бел. дзеля-деля, т.е. доля или де́ля, и дзело-дело. Гервь не случайно сходно с чръвь-чревом (народно перемотивированным в чървь, червя). Чревь – мягкая внутренность, гервь – жесткая, корявая наружность, покров, корвь-кора, шершь-шкура, которая в снятом виде превращается в сухой хер – шхерт(ку), шкирку, змеиный выполз, и даже в рух-рушь, труху (ср. слав. курва, исходно корявая-кривая, а потом курица, лит. gervė журавль, гербарий от herba трава, γῆρας линовище змеи, увядание, старость, γέρων старик). Растительный мотив подтверждается народно-этимологическим превращением гервя в дервь, дервяной, деревянный. Уки – учение только в позднем смысле, как результат обратного влияния «науки». Учитывая указ, указку, наука возникает на-уках, на указаниях, рисунках, рисках знаков-ук. Уки и есть ризки, черты и резы, процарапанные на строках-струках-стругах.

Ферт, конечно, не следует сводить к греческому слову. Для понимания нужно учесть многие сходства: греч. φερτός выносимый, нем. Wert ценность и Fahrt езда, поездка, бел. варты-сто́ящий, достойный, рус. фарт-везение, удача, и вертеть. Фр. transfert «транс чего-то», сохраняет и буквенную форму (не произношение), и смысл переворачивания, успешного переноса сущности (ср. ferry паром, fertile плодоносный). Ошибочно мнение, что Ф не исконный русский звук. В и Ф парны, в конце слова и перед глухими В звучит как Ф (входов). Это понятно и по облику глаголических знаков ⰲ и Ф, и по схемам артикуляции: прикус нижней губы, зубно-губной смык в середине рта и выпуск воздуха по его краям одинаковы для двух звуков, отличие в огласовке и в движении по каналам вывода. Не исконна фита: такого сплёвывающего звука с носовым призвуком нет поныне. Вот почему его можно только сымитировать двойным-тройным звуком (как я говорил, сфу), и буквой, сочетающей облик С, Ф и А. Эта артикуляция может передаваться только названием сверт, свеарть в смысле сворачивания, свёрток. Значит, названия ферта и фиты были перепутаны с начертаниями. Несмотря на подсказку названия: фита, если читать по мнемотехнике – фи-, свита, свитая, где отражена парность с В. По форме, отсюда и фито- (греч. φυτόν растение), и лат. vita жизнь (и все сказочно-мифологические свитки жизни). Выходит, и смысл ферта и фиты сходен (сверт или свита), что тоже способствовало смешению. Не удивительно, что в славянской азбуке остался исконный Ф (со схемой фиты), но назвался фертом (уже не имевшим, как и фита, исконного мнемотехнического чтения), чтобы поддержать выбранное чтение «сверт», а не чужое «вита» или «фита», т.е. мифологическое уже «свиток».

Для начала даю азбуку как список исправленных имён. Корректорские и грамматические правки отмечены красным (принцип: не править, если можно). Ять, ер и др. вставлены не по орфографии, только там, где они намекают на пути перемотивации. Лёгкое, в принципе, не нужно и оговаривать, вроде юзы-узы (связи, узлы, со-юзы) вместо юсы. Но, исходя из смысла новой формы, все юсы и не нужны. Это просто связи букв, которых может быть сколько угодно – обязательно в сочетании с буквой для специфического носового звука, зеркальную сравнительно с Есть , которую чаще всего считают малым юсом . Прозрачная этимология еров, если не понятно, объяснена в упомянутой статье об украинском языке (https://inform-ag.ru/publications/316/). Сверх обычного списка вставлен носовой йот, Инн (энг), с помощью которого создавались йотированные. Для инн в славянских азбуках, из-за вытеснения его и юза частными польскими юсами и смешения с ижицей, специальной буквы не закрепилось. Похоже по схеме, что это был исходно вариант Иже, и-десятиричного, с тонкой ножкой, , в кириллице точнее Iнн, а сейчас – Йнн (по смыслу, иной или йнный-гинный, бренный).

Аз букы ведю глаголи добро есть живѣты (> животы) дзела земля иже и гервь како люди мыслѣть (> мыслѧт) наш он покой рцу слово тверды укы сверт хер от тши ци чревь сша ореи иреи ять юн юз инн vужица.

Я буки (книги буквами) веду (ведаю и вывожу усилием), глаголю (творю, раскалываю и воображаю) добру есть(ну): живо́ты, дела́, зе́мли, также и гервь (вид, форму), как люди мыслят наш оный (этот вот) покой (мир), рещу (режу и реку) слово тве́рдами, уки (указки резов, линий) – сверт херов (ошкури, стружек) от тщи чи чревь (от тщеты или животности), сша (сшедший чтобы) ореи (пашни, пары́), ирии (воспарения, небеса) ять, юнъ (ю-новых) юз (связей) инн (иных, бренных) вжиться.

Большая часть замен связана с грамматическим превращением ера в еры или другие полногласные, артикуляционной переозвучкой сходных знаков (ф-св, шт-тш, ш-сш, с-з, ѵ-ву). Нужно помнить, что эти правки не являются исключительно верными. Не случайно, приведено, как минимум, два правильных варианта чтения (кроме последнего еще и список ведаемых букв, который, конечно, явился следствием забвения правильных смыслов и поздней гиперкоррекцией всех перечисляемых слов в одну падежную форму). Нетрудно догадаться, что за все время бытования азбуки и письма его пользователи неоднократно зубрили и по устной передаче воспроизводили фразу именника, сохраняя её в веках. Естественно, и корректировали в меру своего текущего понимания грамматики и семантики. Если найти другие связные, грамматически выверенные конструкции, можно восстановить иной срез местной и исторической осмысленности. А затем и выстроить какую-то типологическую последовательность, развитие грамматических и семантических норм, т.е. историческую динамику становления письма, словесности и книжности.

В приведенном опыте заметна двойственность, аллюзивное сочетание древного и писального чтения-письма. Азбука стала складываться при письме на досках, буках, которые рещили – царапали щели черт и резов тве́рдом-щело́м (потом – шилом). А в классическое время славянского канона (утверждения набора аналитических знаков азбуки) технология начертаний могла быть и другой (на коре, на коже, на воске, на прахах-пыли).  Нельзя заранее знать, насколько сами творцы канонической азбуки помнили историю своего письма и коннотации употребленных слов. Хотя, из опыта мысли той эпохи, скорее да, помнили и сознавали. По семантике целого высказывания ясно, что азбука мыслилась метафизически, для теории – как инструмент освоения и познания реальности, а для практики – как средство вживания в мир, умирения души с миром и расширения своего мирового зрения. По типу это предхристианское мироощущение естественного субъекта, действующего свободно и сознательно. Не случайно отчетливо заявлена индивидуальная субъективноть, Аз, самосознательная личность.

Кроме содержания можно уточнить и формальную сторону письма. В данном случае бросается в глаза кое-что, что проиворечит представлениям о старославянской и древнерусской орфографии (не говоря уж – произношении). Ореи-еры явно не имеют орфографически различительного смысла, поэтому спокойно заменяются чем-то. Не удивительно. По заданию это всего лишь знаки для типологического сравнения славянских диалектов, а на практике – для приблизительной, усредненной записи разных произношений. Т.е. первое приближение, легкая орфография. Например, в сербском произношении редуцированные еры (под ударением – между Ъ и Э или Ы) изобилуют, но не осознаются и орфографически даже не пишутся: први [пЪрви] первый, српски [сЪрпски] сербский, црв [цЪрвъ] червь, крв [крЪвъ] кровь, врт [вЪрт] сад. Но в старославянской орфографии (т.е. в период ещё местно не устроенной орфографии, в том числе – древненовгородской) во всех случаях неопределенного (чаще безударного) гласного ер (ерь) и писался как орей, неустановленный гласный реющий призвук. Слова записывались как практическая сербская транскрипция: ст.сл. пръвъ, чрьвь, кръвь, вьртъ / врътъ. А на Руси, по особенности русского произношения, с его парностью звонких-глухих, твёрдых-мягких, еры стали просто превосходной придумкой для правописания (указания на качество согласного). Важно понимать, что такая орфография почти не нужна самим русским, поскольку они хорошо угадывают свои слова и по морфонологической записи (как в древненовгородской или современной орфографии). Так же как и сербы по своей псевдофонетической, полуслоговой записи Караджича. Зато по правильной фонетической записи даже старославянского типа её изобретатели легко могли понимать других славян. А это изобретателям (совсем не кабинетным теоретикам) нужно было только в том случае, если они принадлежали к роду общеславянских администраторов. Это лучше всего и объясняет, что старославянское письмо с помощью глаголического ключа изобретали русскоязычные учёные.

 

Как бы там ни было в частностях, можно думать, что глаголитица, как она называлась на юге славянства, – это, фигурально, окаменевшая речь, т.е. вписанная в чётко обрисованные рамки, границы. Но эта толковательная фигура уместна только на греческом и производных: λίθος камень, серб. литице скала. А по сути глаголицы как средства отладки глаголания, письменного устроения речи, это глаголадица. Легко предположить, что термин возник в момент возможной произносительной, и уж точно письменной, диффузии т-д, когда хорошей глаголицы ещё не существовало, но уже осознавалась такая необходимость. Предположительно можно датировать по отложению такого произношения к середине 1 тыс. до н.э. в самоназвании lingua latina, т.е. язык латинов. Напомню, что в договоре фигурирует лада как уклад социустройства, устойчивый порядок жизни. Ладин, прилагательное со стандартным русским суффиксом, указывает на члена такого лада.

Можно считать странностью, случайным совпадением, поэтической игрой, что и эти имена лучше всего восстанавливаются, читаются и этимологизируются из русского языка. Но если осознать, что именно в современном русском произношении собраны исключительно чистые артикуляции как нормативные (с периферийным сохранением всех остальных: бог, ага, э-мм, хм, кхе), то не будет удивительным, что глаголица возросла на почве, практическом опыте современной русской речи с последующей рефлексией, сравнением всех других речей с её глагольными эталонами и разработкой для них подходящих письмен.

Но это было ещё во времена общего дела наших предков, которое мы напрочь забыли. И без нашего общего дела всего этого не вспомнить.


Книга по этой теме, добавленная для продажи:  "Гидроним Волга как упаковка реальной и языковой истории. К методологии сравнительно-исторического исследования на примере конкретной этимологии. 2017, 178 с."