Как я многократно показывал, правильное чтение любых, а тем более древних текстов нужно делать не по установкам, навязывающим тексту предзнание чтеца, симпатичное его натуре,  а по правилам поэтики, давно отработавшей порядок чтения как последовательный алгоритм наблюдения предмета и рисок-знаков на нём, восприятия особенностей начертания как акцентных сигналов значения, воображения плана содержания по ряду, рисунку и плану следования знаков (по плану выражения), продолжая анализ содержательного события и бытия-хронотопа с гиперкоррекционной поправкой, если нужно, в отношении правильного построения речевого высказывания и грамотности речевого и буквенного ряда.

Недавно на основе многократных изолированных опытов анализа многих предметов с надписями, не произвольного, а позиционно-комбинаторного установления значения знаков на каждом, внимательного проверочного исследования фотографий, подтверждающего установленные значения и обнаруживающего многослойные превращения знаков и значений, я по сути разгадал принцип евразийских рун, на примере «доно-кубанских» образчиков, расшифровав конкретные надписи и попутно показав логику превращения знаков из угловато-резаных европейских рун через глаголицу в овально-курсивные «тюркские» руны (Мыета хозяр – https://inform-ag.ru/publications/424/, Убоины глаголи – https://inform-ag.ru/publications/436/). Как представляется, по этой модели совершенно непроизвольно возникли и все другие варианты евразийского письма. Любой подходящий по времени случай может и должен быть понят как переходный вариант, ситуативное, конкретное местное искажение предшествующего письма на какой-то его стадии превращения.

Лучшей проверкой открытого принципа может быть только приложение правила к любому случайному документу подходящей зоны и момента времени.

Таким вполне может быть Ольховская надпись на кости. Сведения, фотография, прорисовка и общие соображения см. в статье В.К. Гриб, В.В. Тишин, А.Н. Усачук: Находка костяного изделия с руноподобными знаками в верховьях реки Ольховая (Донецкий Кряж) // Арх. наследие. 2021, №1, с. 375-385 – https://psv4.userapi.com/s/v1/d/_VM3Mn6LdHXLSvaU2izJlSf8qGQSFhbmyfLbw5zivr_fCeLgaf-Nx4lMw9TwOS0BFje60SZ1sNVatc5wSjqsL1wFiI5Q_GF-K1HnSKjl-Asph-vY/Grib_Tishin_Usachuk_2021_Nakhodka_izdelia_s_runopodobnymi_znakami.pdf.

Кость найдена «в начале 80-х гг. прошлого века на северо-западной окраине г. Тореза Донецкой области в верховьях р. Ольховой, левого притока р. Крынки (бассейн р. Миус)». «Руноподобные знаки, нанесенные на одну из отполированных сторон ребра», по форме и по совокупности раскопанных материалов захоронения датируются серединой IX в. (с. 376) «По мнению к. и. н. Л. В. Яворской, изделие с надписью является фрагментом одного из средних ребер лошади. Размеры фрагмента: длина — 9,4 см, ширина у дорсального торца слома — 1,7 см, у вентрального — 1,4 см, толщина ребра — до 0,4 см» (с. 377).

Что касается надписи, авторы обнаруживают явно неуверенное письмо. «Такое впечатление, что наносящий надпись человек сделал наметку будущего знака 1, а затем несколько округлил линии при нанесении самого знака. Заметим, что разметка при нанесении следующих пяти знаков не применялась» (с. 377).

Судя по прорисовке, знаки в самом деле довольно несуразные. Они так прописаны, что некоторые сочетания линий можно принять за разные знаки. Например, элементы позиций 1 и 3 (если считать справа) не соединены в одно целое, а их контуры выходят по высоте за линию письма других знаков. В таком виде это ни на что не похожие буквы (такова же и 5). Видимо, поэтому при всей кажущейся дотошности восприятия и наблюдения знаков авторы констатируют, что «на настоящий момент времени никаких уверенных попыток прочтения надписи предпринято быть не может» (с. 379). Не удивительно, т.к. их точность совсем не точна. Вместо несуразности нужно ожидать ошибочное восприятие остатков текста.

Это очевидно, если посмотреть на фото.

Правая часть текста написана более плотно, чем левая. Слева от центра, которым можно считать Ф-образный знак (например, руну ᛄ, фантомно кажущуюся из слияния новых и старых рисок), всего две буквы, а справа – три. А если обратить внимание на более тонкие риски, их соразмерность и компоновку, то можно предположить, что в правой части (до условного ᛄ) раньше были нанесены четыре другие буквы (до первой жирной была ещё одна: неполный след на самом обрезе отмечен даже на прорисовке). Поверх них, отчасти по их слабым контурам, жирно написали новые три (почти полностью совпадают риски разных слоёв второй буквы ᛉ) и продолжили ряд более размашисто, явно не пытаясь угадать остатки букв (под последней что-то просматривается): Ɔ 𐐂 ᛄ𐰩ᛉ𐰪. Из новых первая и последняя скорее одинаковы, но первая с разрывом дуги (будто ошибочная руна ᛃ). Пятая не овальная, а угловатая (считающаяся типичной «тюркской», но похожая на изображение первой, если её воспринимать заодно с тонкими рисками).

Очевидно, кость эксплуатировалась так долго, что заполировалась, и первоначальный текст почти полностью стёрся. Поэтому поновитель, не имея точного знания о письме и значении слов, поправил их по остаточным чёрточкам, но по своему разумению. Невозможно угадать, делал ли он добавки к прежним рискам (как это принято на современной прорисовке и в пользу чего свидетельствует имитация первого знака пятым), или полностью замещал старые буквы новыми (как изобразил я). В силу этой неопределённости невозможно до выяснения смысла угадать и форму букв 1, 3, 5. Зато более определённые проявления знаков вполне узнаваемы либо как руны (𐰩-ᛋ, ᛄ, ᛉ), либо как латино-кирилловско-глаголические буквы в своеобразном написании (S, Ф-Ⱇ, С, Щ или, если учесть метку на хвостике, Ⱋ, Ⱍ, а в этом контексте и первая может быть переправленной Ⱁ, а пятая – более стройным вариантом этого исправления). Не сложно заметить, что при прямолинейной привязке к той или иной знакомой азбуке сочетание букв (за исключением глаголицы) будет нечитаемым нагромождением согласных. Значит подстановки неадекватны, скорее всего в силу ошибочного предположения  букв по оставшимся контурам.

В этой ситуации из осторожности проще представить непрочитанный буквенный ряд переменными цифрами и попробовать прочесть текст (точнее, вообразить,  что там вообще могло быть написано) по сочетанию переменных в соответствии с назначением предмета.  

Для этого нужно сначала понять назначение предмета.

Прежде замечу, что ширина этого кусочка ребра у́же чуть ли не вдвое относительно нормальных размеров рёбер лошади (https://www.prokoni.ru/articles/1014/pogovorim_o_biomehanike__skelet_loshadi.html). Легко предположить ранее распространённую стародонскую породу сравнительно маленьких лошадей, почти полностью замещённую уже к 19 в., и большой эксплуатационный износ более узкого ребра. Учитывая особую прочность костей лошади, сопоставимую с мрамором и чугуном, понятно, что этот фрагмент использовался не просто долго, а очень интенсивно, отчего не только заполировалась поверхность, но и стёрлись буквы на ней. Кость была постоянно применяемым инструментом, конечно, изготовленным кустарно, ещё до распространения  устойчивого ремесленного производства. Обычными в таких технологиях из кости были разные рычаги для работы (острия, ножи, струги, биты, мешалки, скребки, абразивы-напильники, гладилки). См. похожие материалы Ю.С. Серикова: Использование костей животных палеолитическим населением рек Сосьвы и Тавды // Археология евразийских степей 2020, с. 212 – https://cyberleninka.ru/article/n/ispolzovanie-kostey-zhivotnyh-paleoliticheskim-naseleniem-rek-sosvy-i-tavdy.

 Судя по неравномерному износу, нижняя часть кости слега зазубрена, а буквы расположены на самом обрезе (за исключением двух добавленных новодельных левых). Скорее всего, это был какой-то бытовой хозяйственный струг, скребок, ровнитель с нижней рабочей поверхностью.

Надпись на таком простом в изготовлении и повседневном в использовании бытовом инструменте вообще не нужна. Т.е. исключены сами собой напрашивающиеся подпись изготовителя или владельца, метки ритуального или бытового назначения (амулет, бирка, пломба, памятка). Однако поновитель мог этого не знать (в силу прерыва образования) и, пользуясь как-то доставшейся костью, думал, что именно напрашивающееся написание важно, нормативно, необходимо как метка чего-то (владельца, бога, способа и т.п.). Это значит, что он должен был воспроизвести какое-то имя предмета, связав его с прежним хозяином. В этом случае наиболее вероятно не одно длинное слово, а сочетание двух коротких. Тогда непроизвольно в представлении поновителя воспроизводилась бы бирка предмета: кость коня, нож деда, кол повара.

Понятно, словосочетаний может быть очень много. Тем более, что не известно, на каком именно языке они были. В житейской простоте язык устанавливается по азбуке. Как сказано, известные азбуки не позволяют по допущенным буквам воспроизвести удобочитаемое стяжение звуков. Ср. для примера произвольные варианты «кость коня»: греч. οστό του αλόγου, лат. os equi, англ. horse's bone, bone of a horse, лит. arklio kaulas, пол. kość konia. Нужно обратить внимание, что греческий, латинский, польский варианты имеют совпадения, позволяющие воспринимать первые буквы одинаково, (К)ОЩ, т.е. – по глаголице. По историографическим и лингвистическим установкам и нормам «руноподобные» «доно-кубанские» находки этого периода считают чаще всего «тюркскими». Но не существует в этой гипотетической системе однозначного репертуара по графемам и значениям, а приложение различных тюркских (а также ирано-осетинских и пр.) кодов никак не помогает в дешифровке. Вот для примера варианты татарских слов на нужную тему: елкы сөяге, ат сөяге – коня кость, ата пычакы – нож отца, пешекче колы – кол повара. Если покопаться в словаре, то можно допустить по количеству букв и форму ашчы таяк-палочка повара (аш чүмече-половник). Это допущение хорошо тем, что оправдывает вторую букву ᛉ как сложный шипящий (шч, дз), а четвёртую ᛄ как специфический Т (th, Ѳ), и даже последнюю Ɔ как К. Но, не говоря уж о допущенном макаронизме азбук, совершенно не мотивировано, почему в одних случаях букве соответствует звук, а в других – сочетания звуков. Будто писец плохо различал или вообще не выделял толком звуки своей речи, а если и различал, то почему-то подгонял свою речь под своё представление об имеющихся знаках. Это возможно, если он их почитал как особо авторитетные, а о своей речи не имел никакого орфографического представления.

Тем не менее это экспериментальное чтение, как минимум, намекает на то, что 1 и 5 буквы должны быть похожими гласными. Это заставляет большее внимание оказать опять глаголическому коду. Как было замечено, предположение глаголических букв позволяет не только опознать три-четыре буквы из шести Ⱇ, Ⱋ, Ⱁ два раза (второй раз подражательно, ошибочно), но и поддерживает чересполосицу гласных и согласных. Однако исправлять видимый вторичный текст в глаголический нельзя: поновитель не только искажал, но и добавлял своё.

Между тем первый раз, до поновления, что-то было написано сознательно, а поэтому – обязательное, уместное, логичное, предметно оправданное. Чтобы не фантазировать, нужно допустить, что подобных инструментов в предметном обиходе было несколько. Они предназначались для несколько разных простых работ, которые исполнялись по указанию хозяина слугами или скорее детьми, а поэтому инструменты и могли маркироваться названием по их назначению. Для акцентуации конструктивных особенностей каждого инструмента и с целью быстрого обучения пользованию (а попутно и с целью обучения письму) и могли писать на инструменте его название, равное приёму действия. И тогда могла быть написана суть: костерез, лоша(до)нож, лощелож, лощило, точило и т.п. Понятно, отгадать по наитию из бесчисленных возможностей одно верное невозможно. С татарской подсказкой (ашчы таяк как предтеча половника, поварёшки) заманчиво предположить русское лошелож, лош(ку) из лош(адиного ребра). Очевидно, что такая лощь нужна прежде всего для перемешивания, отделения элементов, контроля за ними, одним словом – дозирования, а потом уже для накладывания еды и отправки в рот. Из такой изогнутой широкой палочки для еды (именно из лошадиного ребра) и возникла ложка. Но сначала это был половник (паровник для приготовления горячего и поровник для равномерной порционной раздачи каши, видимо путём зачерпывания черепком-чашкой и снятием-соскрёбыванием ребром горки с неё). Намного позже половника поварёшка – поварская ложка. Если написано было что-то другое, всё равно действовала подобная модель называния и переосмысления. Потому любое предположение можно не только догадать, но и проверить лексико-семантической и словообразовательной логикой. Тем это легче, что все предположения наиболее вероятно указывают на глаголические буквы.

Поэтому остаётся только вглядеться в текст, чтобы угадать остатки глаголических букв первого слоя написания.  Про первую и пятую уже сказано, что это либо одна, либо похожие буквы (Ⱁ и Ⱆ). Лучше всего видны контуры под буквой 2 и 3, и что-то видно под 0 и 6. Второй точно была и сохранилась Ⱋ. Третья скорее всего Ⰻ (которую по части внутренних линий переправили в 𐰩). Четвёртая не могла быть написана так плотно к предыдущей; скорее всего её правая часть – случайная поздняя приписка; видимо, было не Ф, а d. По остатком нулевой и последней можно вообразить несколько букв. Прежде всего руны ᚴ-к и ᛊ/⧙-с/з. Но наиболее вероятны для одной буквы не руны, а глаголические Ⰽ-к, Ⰿ-м, или Ⰾ-л. По смыслу уместнее Ⰾ, а конечная – Ⰸ-дз/з. Таким образом, больше всего по остаточным штришкам подходит слово ⰎⰑⰛⰋⰓⰖⰈ-лощирудз, т.е. лощеруш, рушающее лощило – наждак, шерхель (шерхебель), руз, режущий бороздки, русты.

Хорошо видна мотивация слова: лоши-лошади (из лошади) руш-руст-ручь (рушка > ручка). Очевидна удивительная диффузия корней, одной и той же формой дающих рационально не стыкующиеся смыслы, однако объединённые практическим употреблением (лош/адь-лош/ило-лош/ка, руш/ить-руст). Это попутно обеспечено отсутствием всякой орфографии (никакого соединительного Е между корнями – простое слияние словокорней) и даже устойчивого набора букв: Ⱋ употреблена без различения Ш и Щ, а Ⰸ – не как ДЗ или З, а как Щ-З. Эти технические признаки состояния языка и письма говорят в пользу очень ранней стадии развития глаголицы. Отчего можно думать о гораздо более раннем возрасте создания первой версии надписи. Учитывая износ этого наждака, лет эдак на 200-300 раньше захоронения.

Само собой, это лишь восстановленное, а не фактическое чтение. Подтвердить или опровергнуть его может лишь более внимательное исследование рисок на фактической кости, анализ возраста кости и подключение всего уместного контекста подобных надписей. Понятно, на сегодняшний день ничего этого полноценно сделать нельзя ввиду отсутствия сколько-нибудь разумной организации научных дел.

Если исходный текст в самом деле был таким, то, конечно, поновитель не был прямым наследником ни кости, ни письма. Скорее всего он нашёл кость с надписью в покинутом стойбище или жилище. Назначения кости он не знал, полустёртые буквы не понимал, но из любопытства пытался их разгадать, а потом и зафиксировать кажущееся успешное понимание в свой версии записи. Можно только гадать, что он себе придумал (ащи-еда, кощи, лощи-ложки… рущ-русских и т.п.). Таким образом подписывал кости своих предшественников перед захоронением. Нет сомнений, что придумка была такой же произвольной, мифологической как современные академические домыслы о доно-кубанском письме и породившей его цивилизации.

---

Книга по этой теме, добавленная для продажи:  "Гидроним Волга как упаковка реальной и языковой истории. К методологии сравнительно-исторического исследования на примере конкретной этимологии. 2017, 178 с."