Главную сложность при исследовании надписей евроазиатскими рунами представляет отсутствие чётких материалов. Подавляющее большинство текстов дошло в сильно повреждённом, фрагментированном виде, а к тому же для массового обозрения доступны, и то не всегда, только плохие по качеству, технически устаревшие фотографии (чаще всего1990-х гг.) и сомнительные прорисовки. Поэтому в полуубитом состоянии невозможно оперировать сразу всем материалом, делать обобщающие наблюдения и даже прочитать. Кое-что мне уже приходилось показывать на примере донских памятников (Мыета хозяр – https://inform-ag.ru/publications/424/). Очень хотелось бы что-то извлечь из близких к ним по местности, времени, типу и стилю кубанских рун. По старому системному анализу И.Л. Кызласова, наиболее взвешенному и научному и на сегодняшний день, «донская и кубанская письменности, видимо, являются двумя изводами единой алфавитной основы, в разной степени сохранившими отдельные ее черты. Полагаем, что состояние источников не позволяет сегодня отличать тексты донского и кубанского письма» (Рунические письменности евразийских степей. М., 1994, с. 33 – https://djvu.online/file/x2t6DSaajzYB0).  

Найдено совсем не много образцов. Базовую фактологию коротко см. у Кызласова: «Кубанское письмо представлено 12 надписями, из которых 7 нанесены на песчаниковые блоки крепостной кладки, по 2 — на глиняные и серебряные сосуды и 1 — на костяную накладку... На камне довольно твердой породы знаки высечены острым орудием, возможно, каменотесным инструментом. На билярском сосуде (К 11) строка начертана по сырой глине вдавлением и движением острийца подтреугольного сечения — возможно, деревянного или рогового орудия гончарной отделки. Знаки на черепке амфоры (К 9) нанесены на уже обожженную поверхность, вероятнее всего, шиловидным острием конической формы. Резцом торевта, по-видимому, вырезаны знаки на седьярском кувшине (К 1) и оношатском блюде (К 2), чем-то подобным — на роговой накладке (К 12). Однако, как и в случае с донской письменностью, ряд материалов косвенно свидетельствуют, что носители кубанского алфавита широко использовали жидкие красители и писали главным образом на мягком материале. Именно в таких условиях наиболее вероятно формирование облика некоторых букв» (с. 145). Позже «доно-кубанских» данных накопилось не намного больше. Добавки с плохими изображениями см. в сводке Ф.Ш. Нуриевой: Опыт исследования поволжских рунических надписей // Научный Татарстан. 2009, № 4, с. 96-101 – https://tatarica.org/application/files/1616/8915/0685/Nurieva_F.pdf. Перечисление артефактов см.: В.К. Гриб, В.В. Тишин, А.Н. Усачук. Находка костяного изделия с руноподобными знаками в верховьях реки Ольховая (Донецкий Кряж) // Арх. наследие. 2021, №1, с. 375-385 – https://www.academia.edu/49344571/Гриб_В_К_Тишин_В_В_Усачук_А_Н_Находка_костяного_изделия_с_руноподобными_знаками_в_верховьях_реки_Ольховая_Донецкий_Кряж_Арх_наследие_2021_1_4_. На с. 383-385 есть качественные изображения находки, но «никаких уверенных попыток прочтения надписи предпринято быть не может» (с. 379). Ещё образчик на «медесодержащем» нагрудном диске из Харьковской обл. см.: В.В. Колода. Тюркская руническая надпись из лесостепной Хазарии // Поволжская археология. 2014, № 3, с.180-192 – https://cyberleninka.ru/article/n/tyurkskaya-runicheskaya-nadpis-iz-lesostepnoy-hazarii. По археологии памятников (останкам, захоронениям) все датируются довольно условно в промежутке между 8-12 вв. А по месту находок в исторической Великой степи все тексты обычно связывают с теми или иными кочевыми народами этого периода, считающимися иранскими или тюркскими. Таким образом, и в отношении всё ещё не расшифрованных текстов доминирует не языковое, не лингвистическое, а археологическое и историографическое представление, которое, по факту, является выводом из компаративных установок о развитии языков.

Наиболее сохранившимися и ясно наблюдаемыми являются три текста на вещах понятного назначения: К 1 из Седьяра при р. Вятке, несколько слов на фрагментах ручки серебряного кувшина; К 11 из Биляра на притоке Волги, одно слово на куске ручки какого-то утраченного глиняного сосуда; К 12 из Житкова при р. Маныч, фраза на роговой накладке боевого лука.

Седьярская надпись из-за фрагментарности не поддаётся окончательному и однозначному чтению. Сохранилась половина ручки в двух кусках, а большая часть первой половины текста верхней строки, около 13 знаков, и неизвестно сколько нижней, утрачены вместе с потерянной частью ручки. Но в силу того, что можно точно наблюдать три-четыре слова (больше половины из первоначальных тридцати с лишним знаков) и что надпись почти за 150 лет представлена на разных фотографиях и прорисовках, отразивших разную степень сохранности, она является самым верным источником для стартового анализа.

Сохранившиеся части ручки по фотографиям из книги Кызласова.

В этом фокусе текст кажется довольно чётким. Однако существует несколько разнящихся восприятий, прорисовок, транслитераций и переводов. Например, П.М. Мелиоранский больше ста лет назад: «Транскрибирую я слѣдующимъ образомъ: 1) каг (кіг?) 2) -------------даг (діг?) 3) канча гарунча каlунча 2) г муч[aсі], что значитъ: За младшую дочь Герюнчу, (какъ) невѣсту, (полученный) подарокъ» (Два серебряных сосуда с Енисейскими надписями // Записки восточного отделения Императорского Русского Археологического общества. Т.XIV.- СПб., 1902, с. 21 – https://www.orientalstudies.ru/rus/images/pdf/journals/ZVORAO_14_1902_04_melioransky.pdf).  Или недавнее от О.А. Мудрака: «ələgä(t).. ..bä [~ χä] : gəsdə : äkusd : gəd̨us|ä : u̯ u  – Алагатов… а отведывание-вкушение пусть будет чистым!» (Основной корпус восточноевропейской руники // Хазарский альманах. Том 15. М., 2017, с. 329 – https://vk.com/doc1318581_459164321?hash=D4ZuZeBVPsuTAQ5DrKINWzz7A3xKHreb6K5Jostg33k).

Насколько возможны такие сообщения семантически. Подписать ценный (серебряный) подарок на память, конечно, можно. Но даритель (сват, жених) не будет указывать ни на дочь, ни на младшую, только на невесту (без «полученный» и не обязательно с именем). А получатель (отец, родич) вряд ли будет уточнять, что невеста Герюнча – дочь, да ещё и младшая. Предположенная надпись при любой адресации маловероятна. Что касается восклицания, такое противопоставляющее что-то, но вместе с тем пафосное суждение тоже не уместно на сосуде как слишком витиеватое, книжное. По крайней мере для той эпохи и фактической конструкции кувшина, самой простой и распространённой. Хоть он не сохранился полностью, его вид известен. Мелиоранский приводил рисунок и параметры: «Первоначальную высоту кувшина опредѣлить невозможно, діаметръ дна = 0,133 м., діаметръ горлышка 0,09 — 0,095 м.; вѣситъ онъ теперь 3 ф. 54 зол.» (с. 20). Понятно всё же по пропорциям ручки, что высота составляла около 30 см. Скорее всего и объём был стандартной для Руси четвертной порции жидкости (четверти ведра, 3,075 литра, сопоставимой с нынешней трёхлитровой банкой-баллоном, т.е. английским галлоном). Это значит, как и предполагал Мудрак, кувшин предназначался для вина, для возлияний, но вполне рядовых, а не пафосных. Не обязательно, что у состоятельного хозяина, может, для выходных или гостевых возлияний. Тем более в исполнении на ручке надпись, соответствующая ситуации такого возлияния, по жанру должна быть веселящей и предостерегающей от перебора сентенцией (вроде «хоть из кувшина пей до дна, но не допьяна»).

Понятно, переводчики мало задумывались о предметной семантике и языковой ситуации запечатлённой на сосуде, действуя произвольно, по личным впечатлениям от знаков и установкам своего знания. Причины установок тут не важны. Но почему впечатления от букв настолько неодинаково переводят в разные звуки? Разнобой чтений и переводов легко объясним, стоит лишь увеличить фотографии. Ясно видно, хоть это почему-то никто не отмечает, что надпись правлена не менее двух-трёх раз. Не удивительно, ведь она на ручке, тем хуже что серебряной. И механический, и химический пользовательский износ был сильным. По мере истирания знаков приходилось их поновлять (если кувшином пользовались постоянно, то поновление было необходимо через десяток-другой лет). По факту, текст просто царапали сверху по сохранявшимся контурам заново, постепенно деформируя исходный строй. Наглядно это проявляется в неравномерной плотности знаков и пробелов, в прыгающей ориентации осей (стволов и ветвей) и разной высоте знаков. Наложение нескольких слоёв учёным читателям удобно теперь читать по различной реализации, смешению фактических и остаточных линий. Скорее всего последний древний поновитель переписал так, как понимал и толковал (т.е. мыслил связную фразу). Но современное учёное, не различающее слои чтение заведомо ошибочно. Однако оно неизбежно, потому что при любом увеличении и старании нет никаких шансов точно угадать, что именно было нацарапано раньше.

Тем не менее обязательно нужно проанализировать по совокупности видимых контуров диспозицию, на какой именно знак какой предшествующей системы больше всего похожа каждая буква. Без всяких усилий выделяются привычные знаки, которые, допуская разный почерк, можно интерпретировать как латинские или италийские, или германские руны (𐌅 / 𐰚, ᛊ / 𐰨-s, g, Υ, ᚷ), греческие или кирилловские, а то и глаголические буквы (Χ, Э / ϵ, 𐰨, Ⱬ, ζ, Υ, 𐰁-γ или ижица Ѵ, Ч с хвостиком, Ⱍ). Нужно обратить внимание, что при всех нюансах произношения похожие буквы разных азбук отражают похожие звуки (сказывается общее происхождение). И это уже позволяет как-то идентифицировать звуки, не зная применённой в надписи азбуки. В остатке всего-то два уникальных знака (𐰆 ,𐰢) и шлемоподобный первый (как считают, орнамент или тамга). Понятно, макаронизма азбук и почерков быть не могло. Нужно найти и выделить базовое единство.

Для этого в первую очередь необходимо внимание к деталям почерка и варьированию узлов каждого знака. Это можно осознать, сравнивая варианты исполнения одного знака, а также заметив, что, возможно, просматривается на предшествующем слое.

Варианты начертания знаков не только подчёркивают стиль (как подробно раскрыл Кызласов, не угловато-резного, а округло-рисного курсива). Ещё можно заметить колебание и неуверенность писца в представлении знаков: каждое повторение одного и того же начерка добавляет какую-то деталь, привносящую ему определённость и общую гармонию. Впечатление такое, что писец просто выбирал лучший облик из просматривающихся возможностей. Если в целом указывать самое примечательное, он добавлял завитки, завитые оттяжки, характерные для арабской вязи (а она в самом деле сформировалась в технике краской по коже, ткани). Некоторые буквы даже чем-то похожи на арабские: условная g (ζ) (восьмая слева) – ﺝ [дж], ﻕ [к], ﻭ [w, ў] или ﻱ [j]; зеркальная ᛊ – ﻍ [г]; 𐰢 – [м] ﻤ  ﻡ [м],  ـط [т], ﺽ / ﺿ [д̣]. Если так, то писец был вполне грамотен на восточный лад, и арабское письмо было для него авторитетным. В зоне Волжского пути это было возможно не ранее 8 в., что дополнительно наводит на возможности датирования и привязки к тюркско-булгарскому народу, который, однако, по Ибн Фадлану, и в начале 10 в. в том районе называл себя (при всём татарском виде и порядках) «сакалиба»-славянами. И.Ю. Крачковский: «Словом  "ас-сакалиба"   Ибн-Фадлан   с   самого   начала обозначал жителей булгарского царства» (Путешествие Ибн-Фадлана на Волгу. М.-Л., 1939, с. 171 – https://djvu.online/file/0opOJY5p3wDrK).

Однако поздние арабские добавления не могли быть совсем произвольными. Что-то в предшествующем слое наводило на такие исправления.

И тут нужно всматриваться в фотографии. Фотография из статьи Мелиоранского отличается по деталям, но принимать её в расчёт бессмысленно: она явно ретуширована, всё равно что прорисовка. Даже без особых манипуляций с фотографиями видно, что у мнимого Х (правый знак на длинном обломке ручки) на нижних ветвях остались подобия кружков разной чёткости; буква в таком случае похожа на глаголическую Ⰶ–ж.  Гораздо информативнее буквы по краям строки, т.к. они расположены в самом низу или верху ручки, что рукой захватывались по минимуму. Под Ч с хвостиком хорошо просматриваются две разные версии (угловатая и овальная) в самом деле глаголического Ч с кружком на хвостике. Под следующим знаком (поновлённым 𐰆) видна глаголическая Ⰰ-а с длинными боковыми оттяжками. А под следующей 𐰨, как ещё в одном случае из трёх, в верхней части видна угловатая чаша, что, несомненно указывает на Ⱋ (рукописно часто с длинным изогнутым хвостиком с кружком на конце). В этом контексте и первая буква в начале строки (сверху ручки), судя по видимым рискам, многократно переправлена либо из глаголического ятя, Ⱑ, либо из слово, Ⱄ. Это самые явные признаки первоначальной азбуки, очевидно славянской. Глаголические закругления вполне могли быть основой вторичных завитков для последнего писца.  И хоть эта картина очень похожа на ту, что обнаружилась в донских надписях, износ столь велик, а последний текст так далеко ушёл от прообраза, что его восстановление по глаголической установке будет поспешным.

Более достоверным кажется понять текст из комбинаторного анализа. Поскольку по виду из 25 знаков четыре повторяются по три раза, два по два раза, то, при наличии чётких указателей словоделения, даже по позиционной повторяемости ясно видимых знаков можно установить их типовые значения, не расследуя превращения начертаний.

По количеству букв в каждом слове и их позиционным перестановкам сразу понятно, что это не слоговое, а буквенное письмо. Так что элементы слогового письма, которые вводили Мелиоранский и Мудрак, неуместны.

Легко различить гласные и согласные. Гласные употребляются чаще и повторяются прежде всего в позициях конца слова. Две пары по-разному выраженных позиций окончаний говорят о наличии падежного словоизменения и, вероятнее, не об агглютинативном, а о флективном языке (хотя при простой грамматике число нанизанных формантов будет неразличимо). В завершении предполагаемой сентенции при прямом порядке слов должны преобладать косвенные падежи. Но заранее порядок слов не известен, осторожнее ожидать им. или вин. падежи или другие аффиксы. Между подлежащими или  дополнениями могла быть и какая-то завершающая предикация, тоже со своим окончанием. По этим условиям уместнее славянские буквенные реализации в окончаниях -Ѵ, -Э, типичная рукописная ижица [и, в, у] и Э. В таком случае авторитетным было не только арабское письмо, но и кирилловское (что позволяет датировать ещё точнее). Т.к. в концовках слов стабильно варьируется сходное сочетание -ХЭ, -𐰨Ѵ, -𐰨Ѵ, -𐰨Э, использована сквозная аллитерация, очевидно, рифмующая условные Х и 𐰨 как близкие по звучанию и впечатлению согласные звуки. Скорее всего это переднеязычные мягкие звонкие спиранты Ж-ДЖ-ДЧ, З-ДЗ. Тогда и гласные за ними в самом деле переднего ряда (и, е). Другие согласные без обширного контекста опознать невозможно. По удобопроизносимости слов для гласных выделяются ещё две буквы: 𐰚, 𐰆 (первая яте-подобная неопределённа без контекста). Поскольку четырёх-пяти гласных хватило для построения фразы, можно предположить условную (приблизительную) типологию гласных фонем использованного в надписи языка, сводимую к рядам аллофонов: и-ы, и-э, у-о-ы, о-ы-а. Эти ряды могут характеризовать как русский, так и тюркские языки. Если выбрать в качестве системы преобладающие для слуха различительные оппозиции, то нужно предпочесть и-ы, э-о. По сочетаемости в одном слове, 𐰚 следует считать за О-А, а 𐰆 – за Ы (что поддерживается и сходством с Ѵ, с разворотом). Следует понимать, что это не точные обозначения, а  направления озвучки, подобно тому как она действует в арабском письме, когда по месту в ряду согласных и дополнительным указателям делается не постоянная, а уместная, позиционная огласовка.

На основе предположенных звукофонов уже можно сформировать условный образ  звукового ряда: ?оэ… …дже: ози: э?ызи: о?ыз/е: ?ы… Очевидно, что это никак не русский или славянский звуковой ряд. Не только по явному звуковому строю, но и по внешним признакам авторитетного арабского стиля (а местами и похожести букв на арабские) уместнее читать по языку предков ныне живущего народа – по-татарски. Совсем не сложно по уже предположенному смыслу сентенции (о вине, питье, кувшине, пьяницах) подобрать сходные слова из словаря, с учётом грамматики.

Логичнее начать с подтверждения темы высказывания. На татарском есть несколько вариантов обозначения вина: шәраб, чагыр, аракы (водка, вино), сөчө (сладкий, вкусный, вино), ачы бал (брага). И Фадлан упоминал местный алкогольный напиток суджув (с. 68), что равно тюрк. сюдже (медовый напиток) (Крачковский, с. 107) и тат. сөчө; ср. сөзү-цедить и дополнительную коннотацию сөчче-преступник. Нет никаких сомнений, что остаток слова …дже и есть сюдже, скорее, учитывая татарское произношение, сөчө.

С этим подтверждением предположенного сообщения можно подумать об остатках его начала ?оэ… Первый ятеподобный знак, обозначенный вопросом, может быть принят за А, тат. ә (а, однако, но), что было бы уместно даже как зачинающий союз сложной конструкции. Однако не видно словоразделителя после этой буквы. По сочетанию двух следующих букв допустим другой вводный оператор – саен (каждый раз; чем больше ..., тем). 

Условному слову ози ближайшие аналоги в словаре суть азу (разбаловаться, разнуздаться; азыну-озорничать, буянить) или озын (длинный, озаю, озынаю-продлеваться). Легко вообразить согласование с сюдже (ази) или даже допустить восприятие озын с носовым призвуком. Определиться можно, только собрав все остальные слова.

Если коротко, по выше выявленным принципам обозначений и озвучки наиболее вероятные аналоги таковы. Э?ызи – авыз (рот, жерло, горлышко) (> авызы, с аффиксом принадлежности, тогда это скорее всего главное слово для озын). О?ызе – очыз / очсыз (тупой, дешёвый) (> ? очсызе, ср. очсызлы-с признаком дешёвого, «дешёвкий, дешеватый»). ?ы… –  исключительно по смыслу, глагол или образование от него: такылдау, лыгырдау, пытырдау, бакылдау или лыкылдау (все со значениями барабанить, тарахтеть, трещать, болтать, квакать), например, лыкылдарга или т.п.

Бессмысленно пытаться идеально восстановить современную грамматику. Во-первых, нет почти половины слов высказывания. Во-вторых, как показывает опыт любого языка, грамматические нормы, синтаксический стиль (порядок, последовательность, морфологическая сочетаемость) часто и легко меняются или варьируются под влиянием политических факторов и смены социальных и языковых  ценностей. В пределах возможного фраза выглядит и восстанавливается по смыслу так: сае(н… …сө)дже ази авызы очыз/е лы(кылд…) – каждый раз (дорогое вино) провоцирует горла туповатую болтовню.  Если раскрыть коннотации с игрой слов (применив озын вместо ази и аналитическую конструкцию): любое дорогое вино – длинное горло – тупая (дешёвая) болтовня. Т.е. каждый раз (через дорогое) вино длинное горло туповатое (дешёвое) болтает. Если совсем олитературить: чем (дороже вино) длиннее горло (кувшина и питухов), (тем) тупее (дешевле) болтовня.

При всех сомнениях восстановления слов и форм семантика высказывания вполне подходит к предмету, а по внутренней поэтической структуре вообще идеальна. Хотя  степень поэтического мастерства точно не установить по кускам фразы, так или иначе предметный план исчерпывающе развит уместной игрой всех коннотаций использованных слов. Два этих обстоятельства позволяют думать, что слова из словаря подобраны верно.

В таком случае важно понять, по какой графической логике буквы, указанные знаком вопроса, по факту имеют значения С, В, Ч, Л. По поводу первой, шлемоподобной буквы уже было замечено, что под ней просматривается глаголическая либо Ⱑ, либо Ⱄ. То же было очевидно и в отношении Ⱍ. Это значит, что писец либо мог читать на глаголице, либо хотя бы визуально знал от авторитетных комментаторов, что рисунки или их пустые места обозначают. И уж точно он знал кириллицу, учитывая повторенную ижицу и Ч. Таким образом, чтение с татарского просто подтверждает прежние наблюдения над изображением. Но под вопросом остаётся, почему из шты Ⱋ, которая видна и сейчас, а раньше была видна гораздо лучше, получилась 𐰨 (не по каким контурам, что очевидно, а по какой причине). Скорее всего, писец совершил замену по звуку. Исконного звука Щ в языке нет, Ч де-факто звучит средним между Ч и Щ, а Ш позиционно звучит как З. Тем более тут два похожих знака Ⱍ и Ⱋ в одном слове были совсем рядом, читались одинаково, отчего второй принимался за ошибку, по гиперкоррекции и в остальных случаях исправляясь в 𐰨, подходящее по местному звучанию.

Под другой зето-подобной буквой Ⱬ невозможно угадать прежнего начертания. Ясно лишь, что оно есть – в виде углового схождения линий в центре буквы. Этот признак можно принять за остаток многих глаголических букв, только не Ⰲ. Ясно, что последний писец ориентировался не на этот знак, а на остаток, принятый за арабскую ﻭ, что сделать тем легче, что и по-татарски звук звучит так же [w, ў]. Значит, в исходной букве было два сходящихся овала, а между ними ещё какие-то связки. Наиболее подходят Ⰵ, Ⰷ, Ⰸ, Ⱚ. Есть два раза подряд исключается. Фита, хоть по звуку и могла казаться уместной, не имеет подходящего скрещения в середине. А вот земля и ещё больше дзело вполне могли быть прообразом ᶎ, напоминавшей писцу арабскую вав. Тем более, что рукописное написание этих глаголических букв часто переходило в греческое или кирилловское.

Непонятно также, почему прозвучала Л (а по факту множества синонимов в языке может быть и Т, П, Б) из неопределённого, ни на что не похожего знака 𐰢. Глаголическая Ⰾ и арабский прообраз ﻝ  явно не при чём. Самое тщательное рассмотрение просматривающихся рисок прежних слоёв позволяет опознать только версии глаголической Ⱆ-у, округлую и угловатую (с ромбиками кружков), а лишь потом нынешний логичный остаток из входящих друг в друга уголков ᚲ❭. При всём своеобразии татарского Л, местами напоминающего польский Ł (который в свою очередь пересекается с белорусским неслоговым Ў или английским W), не мог татарин, слыша от учителя У, воспринять его как Л (или ещё хуже). Только наоборот, если учителем говорилось Л, а ошибочно воспринималось и записывалось как У, но по смыслу все равно корректировалось в Л. Как это возможно, пока не понятно. Нужно осознать и прочесть первоначальную, глаголическую надпись.

По сути, почти все буквы уже найдены визуально и подтверждены обратным восстановлением от татарского чтения. Не оговаривались кирилловская ижица (под которой просматривается глаголическая иже Ⰹ, такая же по контуру) и  три 𐰚, принятые за О-А. Первая из них явно отличается деталями от похожих двух следующих. Тем не менее все, как заметно, переправлены из Ⱁ-о, только у первой остаточный верхний кружок несоразмерно велик. Если первую исследовать дополнительно, то направо от ствола можно заметить остатки хвостика с кружком, попутно объясняющие, почему такой большой пробел после первого знака. Несомненно, первоначально была написана Ⱋ, может, с овальной чашей. Наконец, последняя видимая буква на второй строке повреждена случайными черками при разрушении сосуда и прорисована как 𐰆 не обязательно что древним писцом (может, им писалась Ѵ или было две буквы). В зоне знака просматриваются три каплевидных кружка, слепленных треугольно, вероятно Ⰾ (что объяснило бы путаницу с предыдущей буквой: УЛ сливаются в один звук). Но гадать не стоит. Проще попробовать прочитать текст и привлечь семантический контекст.

А текст сам собой получился настолько ясный и точный, что нет сложности его прочесть. Хоть написан он справа, ориентация всех знаков стандартно глаголическая. ⰡⰛⰅ… …ⰆⰅ: ⰑⰛⰉ: ⰅⰇⰀⰛⰉ: Ⱁ  ⰝⰀⰛ/Ⰵ: ⰖⰎ(Ⰹ)... Несмотря на значительный пробел в середине и в конце, по законам поэтики текст восстанавливается ещё легче, чем татарский, поскольку в русском языке гораздо выше грамматическая точность и согласованность, дающая многократную лексико-семантическую поддержку каждого утраченного слова. «Аще (пиящи – ўо чети ди)же, ощи едзящи – (ў)о чаще ўл(ижи)».
Если пьём, то (прямо) из четверти брагу; если пробуем – во чаши вли(в)ши. Довольно очевидно, что эта стройная конструкция наполнена ещё множеством игровых коннотаций. Если пьём ю (её, эту) четверть дюжиной, только пробуем её – чаще лижем. Если пьём – читаем дужу-надпись, и уже пробуем, во чаше лижем. Если пьём – на четверых одну дижу-четверть, ещё лишь пробуем – у чаш улёжа. Если пьем во чети (на пару с) дижей, уже, напробовавшись, у чаши лежим.

Не думаю, что это все варианты. Но принцип игры слов ясен. Не буду вдаваться в свободный, иронически-разгульный характер, отображённый в надписи, разительно другой на фоне оценочно-регламентирующего татарского, а также внутрипоэтическое событие сказочного испытания простого сосуда и чудесного преображения мира вследствие перемены деятеля, тем более – максимально продуманный и развитый внутрипоэтический мир, какой откладывается только в многовековом опыте книжной словесности. Этот собственно пойетический анализ уместнее делать при наличии множества подобных текстов.

Гораздо важнее пока понять закономерности письма и языка, отражённые в этом конкретном тексте. Прежде всего нужно обратить внимание, что употреблён один знак без различения позиций, где в классический древнерусский период и ныне уместнее различать Ⱋ и Ⱎ. То же касается и Ⰹ в окончаниях, где по норме должно быть Ⰵ (още, едяше). Любопытно и употребление Ⱁ, указывающее на двойной звук (ўо, во) и допустимо разное графическое восприятие озвучки (как смеси латинского и греческого письма).  Несмотря на то, что это, конечно, сделано для поддержания игры слов, такой приём возможен при стойком смешении графем, т.е. их вольного употребления при отсутствии однозначной фонемизации даже при наличии двух разных букв. Значит, глаголица ещё была не в полной готовности, а в состоянии становления. Технически это становление шло путём превращения прямолинейных рун сначала в угловатые добавки-кружки к рунам, а потом уж в округлые новые знаки. Но последовательность правки в этой надписи строго опознать нельзя. Это лишь тенденция, наблюдаемая в самых различных местах и текстах, и тут косвенно подтверждаемая. В пользу становления глаголицы говорит прежде всего многообразный перенос восприятия одних и тех же знаков, нормативный для рун и невозможный для зрелой глаголицы, призванной полностью фонологизировать звучание речи и дать точный артикуляционный образ каждого знака любого языка (принцип я объяснял в статье «Выключение установок» – https://inform-ag.ru/publications/336/).  

Текст написан на древнерусском языке, с точным следованием его правилам. Значит, они  были хорошо известны и определены, что невозможно без устойчивой системы образования. Но поскольку правила обыграны и свободно деформированы в мелочах, это говорит о ещё большей и широкой образованности писца, очевидно знающего не только гречицу и латиницу, но и старые руны. Надпись была сделана профессиональным писцом-баяном (скальдом-составителем складов и бияном букв на металл), может, по заказу общинного (дружинного) владельца кувшина как раз для целей поэтического времяпрепровождения (сходного с тем, что раньше давали библия, книги, газеты, телевизор, а сейчас смотрфон). Важно, что не только широко образованный писец, но и все пользователи кувшином и надписью хорошо знали и различали существовавшие в их кругу и обиходе диалекты. Даже формально выражен белорусский (дз, ў), а косвенно есть и признаки украинского (акцентирование шипящих, и). Но, конечно, они понимались только фоном, интересными особенностями русского языка. Точно выявить момент этого написания пока нельзя. Нынешние представления о развитии письма и языков возникли на основе случайных историографических фальсификаций источников и дат, поэтому в корне ошибочны. Из того, что мною уже проверено, можно предположить самое осторожное, доверяя принятым датировкам археологов (т.к. других нет), что такое состояние письма в северо-восточном Поволжье было в 3-7 вв.

Признаки татарского языка, кириллицы, а потом и арабицы появляются много позже, не ранее 9 в., во время расцвета Волжского пути для сообщения арабского и скандинавского краёв, организованного усилившимся русским государством, так называемой Киевской Русью. Сосуд был передан русами, скорее всего  в дар, с ясным объяснением смысла надписи. Но лет через 50 новые владельцы уже переправили по-своему. Возможен и более плавный способ передачи татарам сосуда и надписи. На стыке исходной глаголической и восстановленной современной татарской надписи возможна промежуточная форма, показывающая, как могла происходить мотивационная трансформация русских слов в татарские, т.е. как изменялась фраза Соэн… сюджэ ози (у) авизы очизе лы…  (со значением «чем лучше цедив, у́же дужи, тем хуже лыги-ложь»): чем-сем-соэн… цеди(в)-сочив-сёчё ужьи-узиу-озын дужи-обвозья-овози-авизы во хуже-очуже льюги-лыги-лыгырдау. В этом словесном эксперименте, сделанном по модели  щербовской глокой куздры, имеется гораздо большая семантическая определённость. Есть основания думать, что нечто подобное происходило в реальности. Но тогда длилось сотни лет.

Эти датировки, кажется, не стыкуются с принятыми. Дело в том, что ныне принята типичная условная натяжка. Внешнее сходство кувшина с подобными, детали торевтики не дают точности. Мне не известно, делал ли кто-то технологический анализ (по свойствам серебра, плавки, ковки). Поэтому датируют сосуд по кажущейся, но не дешифрованной надписи, а потом по её «тюркскому» характеру уточняют место и дату изготовления (коротко детали см. у Кызласова, с. 266).

 

Билярская надпись сделана по сырой глине перед обжигом сосуда и сохранилась идеально.

Однако фотография у Кызласова не вполне чётка, отражая какое-то удвоение черт. Подробнее эти особенности и технология написания от гончара, посредственного писца «с обыденной грамотностью», объяснены им, например, в статье: Руническая эпиграфика древних болгар // Татарская археология. 2000, № 1-2, с. 5-18 – https://сувары.рф/ru/content/runicheskaya-epigrafika-drevnih-bolgar. Размещённая им прорисовка А.Ф. Кочкиной гораздо точнее, хоть это и не имеет значения для достоверности. Осколок в поданном виде слишком мал, чтобы понять размеры и предназначение сосуда. Гораздо вернее фотография, приводимая Ф.Ш. Нуриевой (Поволжские рунические памятники: варианты прочтения // Ученые записки Таврического национального университета имени В. И. Вернадского. Том 27. 2014, № 3, с. 221-228. – https://sn-philol.cfuv.ru/wp-content/uploads/2016/12/uch-27-3-fililog.pdf).

Подробное описание обломка и аналогов сосуда сделано Кочкиной (Рунические знаки на керамике Биляра // Советская тюркология. Баку, 1985, №4, с. 75-80 – https://psv4.userapi.com/s/v1/d/jeoWr17BAKLoRXtKlMH-bnR65OsZRJwlSs1yCezf6azFX6HJOYDkEM5f66cKXLbh8sIDpxtl1Xl3MYLMxLYePgR3YTsHhAOZnJBJK2r4xXvr9He4/SovTur_1985_4.pdf). Это трипод, закалённый глиняный горшок округлой формы на трёх коротких ножках с ручкой, изображающей стилизованную головку животного, в данном случае петуха (с. 77). Что-то вроде 4-5 л. казана, котла для приготовления еды (похлёбки, каши) на очаге, т.е. прямо на углях простой печи или костра, без станины, таганка. В парадном декорированном виде – только для установки на стол. Аналог кастрюли. Слово считается заимствованием из франц. casserolle < нем. Kastrol. Но очевидно в предметном контексте, что это перезаимствование, а исконное костёр-рыло, черепушка для приготовления еды, случайно появившаяся после запекания обмазанного черепа животного (другое производное – рыльник, горшок округлой формы с ручкой и носиком, тоже для огня).

Поскольку никто из толкователей особо не озаботился конструкцией и назначением этого котелка, надеясь вычитать все значения из надписи (но читая по своему внутреннему наитию, установке), нет смысла рассматривать принятые версии чтения и толкования (обычно полагают, что на горшке написано «горшок», видимо, чтобы не забыть, что это горшок). Если кому-то интересно, сводка сведений есть у Нуриевой.

Способ нанесения гончаром до закалки исключает незаметную позднейшую правку. А малое количество имеющихся знаков не позволяет комбинаторное выявление значений букв одиночного слова. Поэтому возможна опора только на прецеденты. Набор, ориентация знаков и правосторонний порядок написания очень похожи на последний уровень седьярской надписи, что позволяет сразу предполагать поздний татарский период нанесения (и допускать существующую датировку 11-12 вв.). Удивляет лишь словоразделитель в конце, хотя никакого слова следом нет. Кроме ранее замеченных, имеются две новых буквы. Обеим без колебаний легко отыскать глаголический прообраз: от Ⱉ и како Ⰽ, оба в упрощённом округло-курсивном виде.

Если прочитать по тем же татарским подстановкам, получим условное слово ыщлок или ичуок. С учётом значений знаков глаголицы точнее ищуок. В татарском словаре находим өчаяк `таган, треножник, сковорода-таган`. И по произношению скорее [ищэйак], хотя первые два звука смешанные, между [иэ] и [чщ]. Без вариантов написано татарское слово с современным значением. Причём, в довольно точной глаголической транскрипции, да ещё с графической указкой на двойственный ЧЩ (буква так прорисована, что её можно читать и как Ч и как Щ). Вопреки наблюдениям Кызласова срывов и неумелости нет. Но нет и смысла в такой надписи самой по себе. Разве что писец сознательно и критично изображал татарское произношение с точки зрения русского слуха и русской азбуки, подстроенной под местный опыт, но при этом сохраняя намёки на русскую основу. Видимо, предлагал сделать и русское чтение. Например, догадаться, что ичэйак – это искажённое очаг (очаг и сосуд очага переняты одновременно, но важнейшее слово ситуации очага ошибочно закрепилось за важнейшим предметом и попутно трансформировалось). Если писец этого не помнил, то точно хотел продолжения чтения. Для этого с виду избыточно и дан словораздел. По нормальной ориентации глаголицы надпись нужно читать слева. Но тогда резко выделяется первая буква, не глаголическая, не кирилловская К, а скорее зеркальная С (возможно и латинская К).  И другие знаки больше всего напоминают кирилловские (оук, Щ, крышечка А). Это значит, что предлагаются варианты смешанного чтения: соуща (настоящая, повседневная) коуща (кушанье, каша), өчаяк – очаг суще(й) куши в стремлении в кущи, суща куща, действительная, существующая де факто. По сути, это скрытое определение и провозвещение, служащее заклинанием, магическим освящением сосуда. В таком случае заложена и латино-греческо-украинская аллюзия: ковче(г) коче(т) – провозвещающий ковчег, ковчег-петух.

С точки зрения поэтики, запечатлённое состояние смешанного письма, догадчивого надъязыкового сознания и предхристианского мировоззрения сообщает о какой-то миссионерской работе руси в Поволжье и требует датировать написание более ранним моментом, до закрепления классической кириллицы. В сравнении с седьярской надписью эта, конечно, сделана позже. И она отражает уже вполне отложенную стадию глаголического письма в его местном, тут татарском, изводе.

 

Надпись на роговой накладке сложного лука, найденная в захоронении 8 в. недалеко от п. Веселый Ростовской обл., сохранилась целиком, но в очень стёртом виде. Не удивительно, ведь она была сделана на центральной внешней части дуги, луки лука (на спине), которая постоянно обхватывалась ладонью, тем более – при стрельбе. Представление о конструкции лука и надписи можно получить по рисунку А.И. Семенова (К выявлению центральноазиатских элементов в культуре раннесредневековых кочевников Восточной Европы // Археологический сборник. Вып. 29. Л., 1988, с. 109 – https://psv4.userapi.com/s/v1/d/odi6bKMaVTzPWu-ebNX_qduFLeHWpIXDkSap0ekxHW18XFozLVpol7F4PKC_wltQwIw6mek8Wd7ABENL4up0MjrBgzj0yT65KQVrPwbfz--0jUbyEaTAMg/semenov-ai-1988.pdf).

К сожалению, фотографии лука в сборке, чтобы наглядна была конструкция, я не нашёл. Полный комплект подобных (хоть и другого места и деталей) накладок, разложенных по форме лука, см. на рисунке у В. В. Горбунова и А.А. Тишкина (Накладки сложносоставных луков из могильника Сростки-I // Теория и практика археологических исследований. 2016, с. 14 – https://cyberleninka.ru/article/n/nakladki-slozhnosostavnyh-lukov-iz-mogilnika-srostki-i-materialy-raskopok-2012-2014-i-2016-gg/viewer). Также не попалось фото самой надписи. Судя по всему, текст был написан снизу вверх для продольного чтения справа налево (т.е. нужно смотреть на лук сбоку и спереди) .

Имеющиеся прорисовки надписи принципиально друг от друга не отличаются, только мелкими деталями. Вот «впечатление» Кызласова.

Вот – Е.И. Беспалого. 

Не трудно заметить, что две первые и две-три последние буквы больше других по размеру в среднем чуть не вдвое, но при этом соразмерны друг с другом и написаны в одном правильном стиле. Это прямо указывает на износ других рисок. Буквы, находящиеся по краям хватательной зоны сохранились лучше, а средние – утратили около половины черт неравномерно, по мере их первоначальной неглубокости процарапывания. К сожалению, надпись и знаки анализируют будто они полноценные, а не повреждённые. Стоит ли приводить прямолинейные переводы и наивные толкования, не принимающие в расчёт ни технического убоя-износа букв, ни предметной сути боевого оружия. Вот, например, милая «поэзия» в переводе Мудрака: «То ли это от ветра доблести, то ли руки бесподобные» (с. 332).  На луке уместны не эмоции, не сомнения, а только воинская мудрость, максима, настраивающая боевой дух на вечную жизнь. Пока не восстановишь контуры каждого начертания, невозможно не то что перевести, но даже прочитать. Также заведомо ошибочно говорить о значении контуров, относить к тому или иному алфавиту, тем более строить типологию знаков. Возможна только рабочая типология кажущихся, видимых черт с тем, чтобы кажущееся опознать и превратить в подлинное.

Тут полный разнобой. Что-то похоже на германские руны (↾, ↿, □, ᛘ), на этрусско-латинские знаки (D, U, ↾, ↿, N, ᛘ), на греческо-кирилловские (𐰁, υ, Ѵ, N, ᛘ). Общее впечатление такое же, как и от седьярского набора букв. Прямых признаков глаголицы почти нет.

Но вот для наглядного сравнения заголовки Зографского кодекса 10 в. (https://expositions.nlr.ru/ex_manus/Zograph_Gospel/_Project/page_Manuscripts.php?izo) с довольно поздней глаголицей (с неё, конечно, ошибочно срисована юникодовая глаголица), в которой некоторые буквы (Э, V, Л, О-от с хвостиком) уже кириллизированы.

   ева`гелие отъ иоана.

  ева`глие отъ маръка.

  ева`гелие Отъ лукы.

Особо обращу внимание на лигатурное изображение НГ, где Ⰳ-г включает Ⱀ-н (для чтения удвоенной греческой γ), на Ⱆ, состоящую из двух Ⱁ, на Ⱅ-т (тоже из двух долек) и Ⰽ-к, естественно теряющие не продавленные горизонтальные перемычки (отчего Ⰽ похоже на ↾ или ↿, а часто и рисовалась зигзагом), на разность иже (в юникоде, помимо Ⰻ-и, ещё Ⰺ-i и Ⰹ- i), в одном случае, в еры ⰟⰉ, почти не отличимую от V и от кирилловской ижицы. Возможно, это не случайно, и авторы кодекса так снимали (существующую до сих пор) путаницу трёх иже, в последнем случае (в отличие от краткого и долгого) озвучивавшуюся ближе к Ы (т.е. как нынешняя украинская И и уже совсем поздняя ижица).

По остаточным элементам многие буквы на луке напоминают рассмотренное выше искажение глаголицы. Не говоря про уже знакомые 𐰆 (из Ⰰ), 𐰢 (из Ⱆ), ᛘ (из Ⱋ), очевидны Ⰲ-в и Ⰴ-д без кружков по краям дуг (хотя Ⰴ не достаточно высока, может там Ⰾ-л), Ⱃ-р со стёртым сверху стволом, угловатая Ⰵ. Трижды дана высокая лямбдообразная буква λ, верхний хвостик которой по-разному варьируется как не доведённый до конца кружок. По контуру это скорее всего Ⰺ-и. ⫙, встречающаяся в поздних азбуках более линейной глаголицы вместо Ⰿ, не подходит в этом качестве, т.к. мала по высоте. Вероятнее, что там Ⰶ-ж. Ещё показательнее, что первое слово с учётом уже рассмотренных выше трансформаций легко читается как ⰀⰛⰋ, ⰀⰝⰡ (ащи, ощѣ, ачѣ), прямо указывая на подходящую грамматическую конструкцию воинской сентенции. В таком случае ясны и последние четыре буквы: ⰆⰊⰖⰅ-жиуе. Если тут неслоговой Ў, то получается тематически подходящее слово живе.

Тем не менее, несмотря на поддерживающий прежний опыт (седьярской и билярской надписей, а также маяцких и кривянской, вообще близкой по месту и времени), остатков маловато, чтобы в отсутствие хорошего фото пытаться восстанавливать все буквы также только по оставшимся хвостикам и чёрточкам. Слишком много вариантов. Например, даже 𐰆 можно восстановить не только как Ⰰ (по прежнему опыту), но и как ⪫-Ⰵ (что требует разность прорисовок). А без подобных подсказок, казалось бы, чёткий 𐰁 легко понять как Ⰳ, или Ⱈ, или Ⰹ, или Ⱓ, или Ⱌ, или Ѵ. Причём, в каждом случае мог быть не один и тот же, а разный знак. К тому же заранее понятно по изображению вроде □ (по норме рун оно всегда меньшего размера и чаще всего расположено на центральной оси строки), что скорее всего тут нет канонической глаголицы, какая-то часть знаков может быть переходной от рун (прежде всего линейно простые ↾, ↿). Вполне может быть, что сначала текст был написан рунами, а потом переправлен в глаголицу (это бы и объяснило, почему глаголический текст написан справа налево).

Как и раньше, поскольку знаков много и они повторяются, можно попробовать понять текст из комбинаторного анализа, не пытаясь точно восстановить все первоначальные начертания, однако опираясь на уже замеченные и более или менее возможные.

Для этого в первую очередь нужно проанализировать расположение остатков на строке, чтобы провести предположительное словоделение, если оно было. А потом по позиции в предположенном слове точнее интерпретировать пустоты вокруг остатков.

Если писец как-то выделял слова, это сейчас может выглядеть расширенными пробелами. Но расширенный пробел между первыми двумя буквами точно не указывает на словоделение. Правая ветвь второй буквы сильно укорочена (т.е. стёрлась). Если это в самом деле была глаголическая Ⱋ, то хвостик и кружок на нём скорее всего были смещены вправо. Значит, графическая деталь поддерживает именно предположенное значение трёх букв – ащ(е). За ними тоже пробел. Если третьей была не иже, а ять, то буква распространялась налево и тогда пробела не было (союзы и предлоги очень долго не различают и не отделяют от слов). Четвертая буква тоже выглядит расширенной, но при этом самой маленькой по высоте. Видимо, сохранилась только горизонтальная центральная зона буквы (правше технически легче сделать более глубокие риски на ближней округлости рога). По сочетанию линий вероятнее, что это 𐰢 (Ⱆ).

Следующие две разорванные риски, судя по их совокупной ширине, представляют остатки одной буквы. Определённости мало, чтобы что-то предположить. Между 7 и 8 буквами допустим пробел (словораздел). Между 11 и 12 – либо очень большой словораздел, либо потеря буквы (минимум, очень широкая ⰑⰑ). Скорее второе, т.к. после 12 – опять пробел. Если даже это середина предложения и союз А («аще это, а не аще то-то»), то вряд ли его графически выделяли. 12, 13, 14 – сомнительное для одного слова стяжение предполагаемых гласных (уау). Но возможен стык слов (окончания, союза, начало нового). 15 и 16 риски расположены слишком плотно, будто это тоже одна буква; учитывая их параллелизм и высоту, может Ⱅ, а может втиснуты еры-ы, только в обратной последовательности ⰉⰟ (последнее сомнительно, делая ещё более невозможным стяжение из пяти гласных). Два пробела вокруг 19 буквы маловероятны. Скорее всего она распространялась направо, тогда по ширине наиболее подходит кирилловская Ѵ, ижица, или её прообраз глаголическая Ⰹ-ы или, из-за несимметричности – Ⱓ-ю. Между 19 и 20 скорее всего пробел (что поддерживает слово живе).

С учётом этих наблюдений и уже более достоверно предположенных букв можно восстановить часть текста пословно (ещё не предположенные буквы указаны точками, а самые сомнительные красным): ⰀⰛⰡ: 𐰢.□Ⰺ: ⰀⰄ↿Ⰺ.Ⱆ: ⰀⰖ↾ⰉⰂⰓⰉ: ⰆⰊⰖⰅ – аще: у.ои: ад.и.у: ау.ывры: живе. Прежде всего обращу внимание, что по ритму фразы, часть ⰀⰖ↾Ⰹ должна читаться с какой-то согласной на месте ↿ (или ↾) или Ⱆ должна читаться как согласный В. Выбор можно сделать только по смыслу. А часть Ⰺ.Ⱆ (где на месте точки предположен потерянный знак) может рифмоваться с живе. Но почти исключено, что там перед Ⱆ была В, только ассонанс. Максимум, как-то изображённая йотация: …ийу. Это очевидное окончание в косвенном падеже. Если в самом деле впереди была руна, то это может быть Т или Л (тию, лию). Если деформация глаголицы – Ⰽ-к (кию). Грамматически и по смыслу идеально подходит последнее, тут же позволяя восстановить и второе слово, и общую конструкцию: аще убои ад кию, а у… живе – если убийство от стрелы, а (то) у (в)… живе (живёт, живот-жизнь, жив). Учитывая, что это надпись на луке, ясно, что жив (живёт) лучник, тот кто у лука. Но какое-то непонятное слово:  Ⱆ ↾ⰉⰂⰓⰉ; если с руной – у тывре. Возможно, с учётом греч. ταῦρος-бык, у тавра, т.е. у рога-лука (ср. распространённое позднее название русского боевого лука – рожаник, `из рогов`). Если так, слишком неорганична, иноземна цепь аллюзий для предметного смысла. Скорее всего были глаголические знаки, и двойственные места читались иначе:  ⰀⰛⰡ ⰖⰁ□Ⰺ ⰀⰄ ⰍⰊ.Ⱆ Ⰰ Ⱆ ⰕⰂⰓⰉ: ⰆⰊⰖⰅ - аще убои од кию, а у туры живе; если убийство от стрелы, то у туры жизнь. Под турой, конечно, понимался не только буй-тур стрелок, распоряжающийся жизнью, но и тур-бык, жертва. Тогда максима гласит о ценности жизни (лучника и жертвы), а не о самом луке и стреле. В таком случае не хватает поэтической завершённости высказыванию. Такого в настоящем произведении не может быть. На самом деле это наше ошибочное впечатление, связанное с утратой старых коннотаций.

По Срезневскому, в классическом древнерусском языке тоур – это  буйвол, зубр, осадное сооружение, башня, и, с сомнением, состязание-турнир. Вероятнее всего, раньше туром, точнее туро́й, назывался и сам лук как сложное устройство. Поэтому и буква не случайна: возможно, читалось тут не тур, а тыр. До сих пор существует в разговорном обиходе мнимое звукоподражание тар / тыр / тыр-тыр `ударить, стрелять`. Отсюда множество производных: тырить `бить, толкать, брать, красть`, тыркать, туркать `тыкать, вонзать, пихать, дёргать, тарахтеть`, тырнуть `ткнуть, толкнуть, взять, украсть`, тягать, тяга, тырло-выгон, тавро (< тоуро), тёрн.  Ещё показательнее, что не только действие, но и парадигма предметных смыслов, связанных с луком, однокоренная: штырь < стырь, откуда и стрела (с-тыр-рало, кий с наконечником), струна (< стурна; ср. в.-луж. trunа-тетива, лит. styga-струна), тетива (`до тева`, до цíва, дотяг, струна до цевок), торба, тул (тыл)-колчан, чур(к)а-обрубок ствола, щеры-щепы, трость и трос. А позже в той же словесной материи возникло и множество других циклических устройств, в том числе в разных языках и временах (тёрка, таран-по́рок, т.е. порух, требушет, турель, турникет, труба, турбо, тир, ПТУР).

Нынешнее название лука позднее, заместившее забытую суть (когда утратили собственную технологию производства) внешним изогнутым видом, лукой. Для осознания исконности древнего слова нужно понять суть и конструкцию сложного лука. Какой-то цельный стволик, чурочка дерева, вопреки массовому представлению и имени (лук – излучённый, согнутый), был непригоден для такого оружия. Его упругость была разовой, слишком зависимой от влажности среды и всегда уменьшалась после изготовления. Поэтому использовали разные породы дерева для разных частей, блокировали доступ сырости тем или иным способом, а сверх того использовали для постоянной убойной силы элементы рога, не абсорбирующего влагу. И это тоже было не случайно. Ещё до появления мастерского произведения сложного лука, убедившись в плохом качестве согнутой палки, использовали естественную дугу бычьих рогов, а ещё раньше – готовый длинный бивень. Если совсем в глубину времён, то бивень первоначально и не был луком, а всего лишь простым удобным билом, кием (стрелой-копьём на крупного зверя) (серб. биво-буйвол, англ. bow-дуга, лук, смычок, но из параллельного мотивационного ряда bull-бык, `полн-ый бувл, буй-вол`, позже buffalo-буйвол, т.е. `привязной, ручной вол`). Бивнем били, рушали жертву. В том числе рухом (совместным действием и разрушением) добывали и рух-рог, новые орудия и материалы для оружия. В роге, а ещё лучше в двуроге, получали усиленную руку двиганья, двирог, дварог (> греч. ταῦρος, лат. taurus). Технически усовершенствуя конструкцию, вслед за нею переосмысляли имя: бивень-рог – биво, bow, дуга рогов –дварог (таур-тоур-тавр-твор) – рог / руг / рух – лук.

На этом фоне легко понять и видимую нерегулярность знаков и их употребления. По факту, есть квадратная руна для О, из четырёх предполагаемых Ⱆ одна точно использована как Ў в значении В. При том что рядом есть типично глаголическая В, которая однако прочтена как У, как греч. υ или иже (которая тоже есть рядом). Положим, что-то легко объяснить искажением надписи. Квадратная О легко могла показаться из Ⱉ, прямоугольного От по внутренним кружкам. Но Ⰲ рядом с Ⰹ вряд ли остаточна и случайна. Скорее всего автор сознательно писал В, намекая на греческое и другое возможное чтение.

Буквально написано Ⱆ ⰕⰂⰓⰉ, у твры, специально для игры слов без еров (или по их отсутствию), чтобы напоминать твир, твір, тоур, таурус. В таком случае максима приобретает совершенно грандиозное расширение: аще убои од кию, а у твьры живе.

Само собой, прежние значения (о жизни у туры) сохраняются, но как часть целой идеи: если убои от кию, то у твари жи́ви. Тем более на первый план выходят другие. Если убит от кию, а у твірю живе, если убит от стрелы, то в творении, в том числе в туре-луке, живёт (сам или жертва). Но живёт и в любом твіре-произведении, в любой вещи, в твьрди-тверди (земле, небе и т.д.). Легко понять, что при таком расширении вообще читалось без границ словоделения (значит формально точек и не было, но могли быть, как замечено, пробелы). Още убои од кию, а ут ири живе, ещё убитый от стрелы тот у ирия (от ирию) живет (напомню, ирий, вырей – потусторонний мир, если угодно, рай).

Тогда совершенно не случайны в древнерусской конструкции явные украинские и белорусские признаки произношения и толкования знаков, прежде всего предлоги од-от, у-ў-в-ўут, требующие различного подъеривания (оглушения или озвончения) и различной реализации слов. Вот почему уместны и более конкретные коннотации, соответствующие общественно-политической ситуации момента написания и пользования. Только убийства от кию, а у твирю живе (убийства от окраинных, пограничных людей, а у твери, под защитой твери – жизнь). Если убоят кию, а в твире живи (боишься края, живи в твери). Аще в бои (в бой, в вои) от кия, а ут веры живе. Замечу, что киянами названы отнюдь не киевляне (они – твьри, твери и тавры, двуроды), а те, кто на окраине, тут, южнее Маныча, кого позже стали обобщённо именовать черкесами (по народной этимологии, обнаруженной в Кривянской надписи – кривыми, плохими, раскосыми чирами-казаками, но такие же на другом рубеже кыргызы, чир-косы, и совсем недавно – казахи, с самоназванием, трансформированным из авторитетного образца).

Сделать физическую датировку надписи или даже изготовления лука не представляется возможным. Конструкция сложного лука очень давняя, и в веках она менялась мало по принципу, хотя местные детали появлялись постоянно. При качественном изготовлении и при отсутствии активных боевых действий лук или хотя бы накладки могли служить очень долго, столетиями, передаваясь из рук в руки. Стирающаяся надпись, естественно, писалась заново или наново. Чем больше было повторяющих переписок, тем поэтичнее становился поэтический мир содержания и мастерство надписи. Но чем больше и дольше случались переписки, тем меньше шансов увидеть старые надписи под стёршимися верхними. Наоборот, захоронение случилось тогда, когда лук уже напрочь износился или устарела конструкция, и тем более – не читалась и забылась культура, связанная с надписью. Для точной материальной датировки необходим специалист по технологии и истории лука с очень большим кругозором.

Пока можно датировать только по письму и хронотопу.

Как установлено, несмотря на намёки на предыдущие слои (на руническое письмо), восстанавливается только последний слой написаний, тоже сохранившийся лишь остаточно, как ряд глаголических знаков. Однако намеренно применено их неоднозначное сочетание, чтобы намёками на их происхождение и разноязыковые разночтения провоцировать бесконечную поэтическую игру предметных аллюзий. В целом это была уже технически готовая глаголица, но с неполным набором знаков, понимаемая ещё в ключе свободного рунного письма, оперирующего не фонемами и даже не фонотипами, а простыми фонами – рядами, переходами звуков, совпадающими позиционно. В данном случае на первом плане были позиционные фонотипы не одного языка, а разных орфографических актуализаций, известных автору: греческой, латинской, русской, украинской, белорусской. Имеется в виду не современная реализация орфографии в буквах D, V или I, И, Ў, W, а актуализация в глаголических буквах разного стремления выделять подобные нюансы на письме. Это говорит о том, что на почве ясного знания уже существующих систем и принципов письма вовсю шла работа по осмыслению местных диалектных особенностей, их графическому отображению, со стремлением к их примирению и преодолению путём создания наддиалектной орфографии, которая стала бы основой для единого наддиалектного койне (письменного языка). Вся эта работа делалась с помощью глаголицы (как специально и давно придуманной системы практического транскрибирования), а её результаты параллельно накапливались и откладывались в местных изводах круглого письма или перекладывались на почву старой местной системы рун (древнерусское кирилловское письмо стало последней стадией переработки глаголического опыта применительно к традиционным местным угловатым рунам; технология переработки отчасти видна на материале надписей из Масковичей – https://inform-ag.ru/publications/403/).

О состоянии графики букв де-факто судить нельзя (поскольку все знаки лишь в остаточном виде). Но в орфографии отражена полностью безъеровая тактика (с пропуском призвуков, как в сербской или чешской традиции), варьирование (видимое смешение) диффузных гласных (ѣ, i, и, ы) и у-согласных (ў, в, v). Последняя черта, очевидно, указывает на завершающий момент орфографического влияния греко-латинского смешанного письма. Видимо,  своё письмо уже было отработано в целом, как минимум, до уровня фонотипов. Если это так, то на основе замеченной стадии фонотипизации можно предполагать и восстанавливать промежуточный вид глаголических графем.

Содержательная сторона тоже позволяет какую-то чёткость. Бросается в глаза развитое дохристианское мировоззрение: ясное представление о земной и загробной жизни, о мировой иерархии; не только героический, но и творческий характер перехода и связи жизней, движение по ступеням; спокойное, рационально-пользовательское отношение к разным началам и состояниям жизни. Это всё явные элементы естественно-природного мифа мышления в его сбалансированной и глубокой органике (скорее всего по типу сродной с неоплатонической). Если это и было язычеством, то на самом пике натурфилософского космизма. Другие стороны и части того же мировоззрения представлены практически без изменений в кривянской, сальской, седьярской надписях, но конечно, на другом, не героическом, а житейски-обыденном материале. Тем нагляднее в сравнении разносторонность и органическая полнота действовавшего мифа мышления.

 А кроме того в содержании манычской надписи несомненно и политическое сознание. Речевые деятели мыслили не только языковое, национальное, но и наднациональное единство – государственно-территориальное. Оно в коннотациях оформляется вполне определённо, хоть и без прямого называния: окраины (кии, местные колы, околотки) и центр (твры, общие тво́ры и защищённые дворы). В силу этой определённости по материи слов и по применённому принципу речедействия легко восстанавливается и большой русский мир киёв и тверий. Для наглядности лучше опереться на историографический контекст (подлинный, а не школьный и фальсифицированный). Ситуация контроля тверями всего большого Волгодонья была задолго до так называемых Киевской Руси и Хазарского каганата. И об этом, о Волгодонтаре, Волгаре, прямо написано во многих документах. См. фрагмент из книги 2017 г. «Гидроним Волга…» (https://inform-ag.ru/publications/233/). Число подобных, прямых и косвенных свидетельств ширится с каждой проверкой чтения (правда последнюю сокращённую сводку я делал ещё в 2023 г. – https://inform-ag.ru/publications/387/). Уже назревает новая.

Все эти выводные, косвенные данные позволяют датировать надпись 4-6 вв. н.э. Захоронение с луком, конечно, случилось в конце русского контроля большой волгодонской зоны (и за Манычом раньше, чем у Дона).

Центр распространения обнаруженного мировоззрения из сочетания разобранных надписей однозначно не определяется. В своей древней части они все конструктивно равноценны и однородны (хотя героический пафос всегда древнее). Кривянская в силу лучшей сохранности имеет больше древнейших признаков письма. Причиной этого является стационарное хранение, что и позволяет думать, что близ ст. Кривянской был местный центр и цех тиражирования. Если соотнести с татарскими надписями, то манычская, конечно, была сделана раньше. И она в ряду других подобных по мере износа могла служить прообразом того татарского искажения глаголицы, которое нарастало само собой, исподволь и однозначно отражено на билярском очеяке. Даже по техническим обстоятельствам легко понять, что останки букв, износ на твёрдом материале, растянувшийся на десятки лет, мог быть воспринят как нечто единое лишь в ряду многих подобных изношенных вещей и надписей. Принцип записи уже не был в массе известен (хотя бы значение и передавалось), а новый перетолковывающий принцип должен был уже отложиться. Всё вместе в условиях бытового письмотворчества (вне специализированного цеха письма) не может произойти быстрее двух-трёх сотен лет. Понятно, эти события были прямо вызваны переходом самой руси в 8-10 вв. с глаголического письма на кирилловское, т.е. со сменой образовательных и политических стандартов на Руси.  

В любом случае уже не вызывает сомнения, что памятники так называемого евразийского письма, сохранившиеся на Русской равнине, отразили все стадии его трансформации: южные руны – смешанные, греческо-германо-латинские руны – глаголица – кириллица (гречица, латиница в разных изводах) – татарские «руны». Все более поздние их версии стали каким-то местным ситуативным рефлексом предшествующих форм. Несомненно, появлялись всё новые вариации и переобозначения на местные диалекты. Но сам принцип вариаций, основа начертаний и обозначений могут быть правильно разгаданы только с учётом исходной глаголической, русской базы. Для этого нужно понять глаголицу не как сводный гербарий мёртвых букв, а как живую систему уловления глаголов, задолго до Кирилла и Мефодия развивавшуюся не менее тысячи лет.

---

Книга по этой теме, добавленная для продажи:  "Отье чтение Бояново. О славянских словесных древностях, шифре истории и ключе письменности. 2007-2008, 350 с."