Для выяснения фактического состояния письма на территории России в так называемый дописьменный период подойдёт любой достоверный памятник. Например, по Б.Ю. Михлину,  «медный котел с двумя греческими граффити» из «сарматского погребения 1 в. н.э. в кургане  у пос. Новолуганское Артемовского района Донецкой обл.» (Граффити на котле из Донецкой области // Нумизматика и эпиграфика. Т. XI. М., 1974, с. 29 – https://psv4.userapi.com/s/v1/d/IHJ779XNvNTvMbRvlvJMHbEI8H2C8uq1IDIVxg0VYAyWjg09fuQawYa2jgWkSppsHUY33tZeQ2n-QxiF89HtCvSbLpSqdfKdOL9BLdyoyzmTOnZo/Numizmatika_i_epigrafika_vyp_11_1974.pdf). Одно граффити состоит из двух явных греческих букв, глубоко «выбитых зубильцем», другое под первым – целая фраза из 27 знаков «в технике точечного накола» – не так чётко, но с присутствием явных греческих букв наряду с несколькими экзотически неопределёнными. Михлин, игнорируя северо-причерноморское, «сарматское» место находки и «сарматскую» атрибуцию захоронения, без всякого сомнения, исключительно по преобладанию опознаваемых греческих букв (т.е. отождествляя систему письма с системой речи) относил тексты к сфере греческого языка и боспорской эпиграфики, хотя ни в Боспорское, ни даже в Понтийское царство место находки не входило ни территориально, ни хронологически. Ничего удивительного. Стандартная языковая привязка как бы сама собой вытекает из иноземной технологии этого кованого сферического (колбовидного) котла с (несохранившимися) проушинами и кольцами для подвешивания на очаге ради приготовления горячей еды. М.Ю. Трейстер: Во «II–I вв. до н.э. к кочевникам попадали котлы, вероятно изготавливавшиеся в мастерских Малой Азии или Боспорского царства, в том числе экземпляры с греческими владельческими надписями (котлы из Новолуганского и Базков)» (Импортные бронзовые кованые котлы Азиатской Сарматии // Scripta antiqua, VIII. М., 2019, с. 195 – https://www.academia.edu/128944277/Scripta_antiqua). Для пущей реалистичности можно допустить, что какой-то варвар при очередном набеге отнял (или пусть купил) у понтийских греков этот котёл, с которым его потом варварски и похоронили.

Однако ни импортная технология предмета, ни импортные буквы клеймления (написания) не являются стопроцентным признаком того, что фактические пользователи не могли их как-то повторить, используя иначе. На северной окраине Боспорского (Понтийского) государства известно множество памятников «римского времени» (периода контроля Понта Римом), т.е. рубежа эр, с надписями, по Т.Н. Книпович, – «сарматскими загадочными знаками» вперемежку с «греческими буквами» (Танаис. Историко-археологическое исследование. М., 1949, с. 30 – https://djvu.online/file/Plta0x1QflUXD). (У неё же можно найти ссылки на старые сводки и каталоги В.В. Латышева, Е.М. Придика, Б. Н. Гракова). А в целом в Северном Причерноморье тогда давно господствовали скифы. Ещё во 2 в. до н.э. не только центральный Крым, но по крайней мере часть Херсонеса были во владениях скифов. Их часто объединяли и объединяют с сарматами, и тех и других равно считая «бесписьменными». Имя скифов (и сарматов) – не самоназвание, а вариант обобщающего греческого называния чуждых им племён Причерноморья. Ныне нет народов, которые бы считали себя прямыми потомками скифов и знали бы, что значит это имя. Учитывая, что скифов и сарматов было очень много и долго на больших пространствах, греки распространили ошибочное или ложное название какого-то народа. Понтийские боспорские греки называли местных танаитами (т.е. донаями, донцами). Однозначного представления о том, кто были скифы, сарматы, танаиты по крови и языку, до сих пор нет. По современным официальным геногенеалогическим данным (стокгольмской группы А. Готерстрома в 2018 г.) скифы обнаруживают большое, плохо локализуемое разнообразие по происхождению и по современным потомкам. Максимум, ныне выясняется «европейское происхождение» причерноморских скифов, «большее генетическое сходство скифов… с современными популяциями на севере Европы, балтийского региона и северо-западных регионов России, нежели с населением юга Европы», а также обычные европейские физиологические особенности (группа Е.И. Рогаева в 2025 г. См.: Российские учёные провели первое масштабное геномное исследование древнего населения Великой Скифии и прилежащих территорий – https://siriusuniversity.ru/media/news/rossiyskie-uchyenye-proveli-pervoe-masshtabnoe-genomnoe-issledovanie-drevnego-naseleniya-velikoy-ski/). Но это всё домыслы на основе историографических и археологических предположений, кого именно в источниках и в могилах считать скифами. Для полноты картины и уяснения тупиковой ситуации в науке рекомендую посмотреть разбор официальных представлений А.А. Клёсовым, однозначно считающего современные геногенеалогические выкладки «подгонками» под «понятия», т.е. под установочные предпочтения историков и лингвистов. Пока по-другому быть и не может. Нельзя только по ископаемым генетическим данным установить этнос и язык носителя генов. Наоборот, когда заранее известна языковая и этническая принадлежность конкретного испытуемого генетического материала, можно выстроить строгие социализированные генеалогии как предков, так и потомков образца. При этом многолетние наблюдения (подгонки) Клёсова на основе постоянно поновляемых данных гораздо более определённы и точны, т.к. он логичнее анализирует материал, чем официальная популяционная генетика и находит более точные аналогии древним данным. Но выводы всё равно обтекаемы: «Матерями скифских детей были женщины как европеоидные, так и монголоидные, местные в алтайском регионе и сопряженных. Трудно (невозможно) опровергнуть то, что тогда часть (половина) скифов говорили на исходных арийских языках (индоевропейских), и половина – на прототюркских языках…77% скифов и других степняков в захоронениях были европеоидными, и 23% – монголоидными» (Генетическая история Скифии – https://dna-academy.ru/genetic-history-of-scy).

 Именно в силу методологической несамодостаточности сведения молекулярной истории пока не являются решающими, доминирует принятая историография (в угоду политическим заказчикам истории) с удобно (для них) истолкованной археологией. Короткую и популярную сводку официальных предпочтений см. у В.И. Гуляева (Скифы. Что мы знаем о них // Наука и жизнь. 2013, № 10, с. 63-71 – https://www.nkj.ru/archive/articles/23225/) или А.Р. Канторовича (Скифы и звери // Родина, 2015, № 1, с. 23-29 – https://www.den-za-dnem.ru/files-00003/2015/Kantorovich.pdf). По языку официально их считают ираноязычными народами, «рокс-аланами» (а осетинский – якобы едва ли не самая прямая современная ступень скифского, по В.И. Абаеву; см. очень ясную статью Г.И. Дремина «Скифо-сарматские наречия и скифский словарь В.И. Абаева» – https://newskif.su/2012/skifo-sarmatskiy-slovar/).

Ясно, что никакой ясности пока нет: скифы могли говорить на любом языке. Но точно понятно, что языковая ситуация, которая определяет значимостную, предметную и языковую, атрибуцию знаков, на рубеже эр в Северном Причерноморье была не такой однозначной, чтобы без сомнений считать греческий язык доминирующим языком написаний. Как минимум, тогда уже был широко распространён имперский латинский язык. Но ещё больше были распространены греческая и латинская системы письма, использовавшиеся самыми разными народами для записи своих речей. Под влиянием прежде всего этих авторитетных систем письменности и происходило в Европе с самой глубокой древности (начавшись задолго до рубежа эр) формирование местных народных языков и систем письма. Например, лучше документировано и изучено становление романских языков: местные разговорные языки (италийские, иберийские, галльские, кельтские, ингевонские), сначала существовавшие на местных изводах рунического письма (от этрусских и италийских до германо-скандинавских), трансформировались через народную латынь и обретали современные признаки. В восточной части римского мира доминировали греческие язык и письмо. Но их влияние не было настолько же прямолинейным, чтобы однозначно, как на западе латиница, закрепилась гречица и огречились местные языки. На востоке римского мира под хозяйственно-политическим греческим и латинским, позже – мировоззренческим христианским влиянием (но на какой-то местной основе) формировались собственные системы письма (бактрийская, коптская, армянская, готская,  кирилловская).

Документировано сравнительно мало, а древние местные основы по разным причинам будто бы просто не сохранились. Но и по аналогии, и по остаточным фактам известна динамика переходных состояний, в том числе и для нашей страны. И она не соответствует тому, что официально принято.

Считается, что до появления христианской кирилловской письменности у славян и на Руси своего письма не было (см.: Уханова Е.В. У истоков славянской письменности: М., 1998, с. 5 и вся книга – https://vk.com/doc-23433303_174005161?hash=xK42NryEZCveYx1OoBFKwZ5l5G3mKd2bNTOKJjEOUZ8&dl=vVsPEgQQ3BmTXufRZYkmFLGZNnUex8EbqFyzQqqnYSH&api=1&no_preview=1).  При этом сохранилось несколько историографических свидетельств, что это не так. Самые известные – Житие Константина 9 в. о «русьских письменах» в Херсонесе и «Сказание о письменах» нач. 10 в. черноризца Храбра. Более информативно и обстоятельно свидетельство Храбра: «Прежде убо словяне, ещё суще погани, не имяху писмен, но чертами и нарезаньми читаху и гадаху; крестившежеся, нуждахуся римскими и греческими писмены писати словенскую речь без устроения. Но како может ся словенски писати добре греческими писмены: богъ или животъ, или зѣло… И тако быша много лета». Мне уже приходилось расшифровывать эти слова и выводить общую языковую ситуацию и периоды докирилловского письма: «Храбр сообщил (1) о руническом (нарезанья) и, вероятно, слоговом (черты-чертежи слов) типе письменности, который позже был заменён (2) смешанными греко-римскими буквами, и (3) о принципе гадательного-догадчивого, т.е. неорфографического, вариативного чтения как рун и черт, так и греко-римских букв» (К чтению мифокарты русских секций ал-Идриси – https://inform-ag.ru/publications/23/). Длительность «многих лет» не поддаётся точному определению, но по всем указанным обстоятельствам перехода это были многие сотни лет (армянская церковь выделилась с 4 в., византийское христианство обособлялось с 4-5 вв., славянские государства христианизировались, начиная с 6 в.). К сожалению, учёные воспринимают и толкуют слова Храбра в не собственных лексических значениях и контекстных коннотациях, а по установкам. Почему так, по сути я показал в заметке «Читать нельзя чтить. О восприятии нынешних и древних слов и предметов» – https://inform-ag.ru/publications/72/. А на практике установочность чтения проявляется в том, что любые тексты «дописьменного» периода, найденные на территории России, пытаются читать (но де-факто не могут) на тех языках, которые кажутся по установочной ситуации языками происхождения применённой (кажущейся) системы знаков. С правками, равным неуспехом германские руны читают с германо-скандинавских языков, сарматские знаки – с осетинских, донские руны – с тюркских…

В надписи на котле, как сказано, Михлин автоматически читал явные греческие буквы с греческого языка.

Может, в самом деле это были греческие слова и фразы.

К сожалению, фотографии я не нашёл. Есть несколько отличающаяся прорись у Трейстера на с. 163, но она ещё хуже по качеству и сомнительнее.

  

Два варианта нанесения знаков, как минимум, предполагают два периода нанесения. Первый более обстоятельный: глубоко выбитые зубилом маюскульные буквы требуют и подходящий инструмент, и навык, и постоянную, неизменную для пользования цель. Инструмент, навык и цель изготовления стопроцентно объединяются в мастере-изготовителе котла. Т.к. цель относится к сфере значений, именно она прежде всего могла быть отражена в знаках. Маловероятно, что указывалось предназначение котла (оно самоочевидно) или автор-изготовитель (котёл – никак не раритет, не произведение искусства). Но гораздо важнее та или иная цеховая маркировка (место, материал изготовления или имя-тип), по предположению Михлина – тут типовая ёмкость котла. Предположение очень основательно по сути (обычная практика греческих ремесленников), и обосновано по логике: чтение греческих букв как цифр указывает фактическую ёмкость котла, по-гречески 18 (котил-кружек, т.е. 5 с небольшим литров). Как видим, в отношении этой надписи буквы, их числовые значения, система мер, обыденная практика – всё соответствует греческим нормам того времени. Поэтому нужно смело согласиться, что эта надпись греческая, семантически обозначает номенклатуру (`котёл в 18 кружек`), и сделана она, скорее всего, при изготовлении в каком-то греческом цехе как маркировка сосуда на продажу. Гораздо позже кирилловская система переняла эти же числовые значения этих же букв.

Вторая надпись выполнена совсем по-другому, в другой технике, стиле, почерке, чёткости и ясности частью унциальными, частью курсивными, а то и минускульными буквами (полезно держать перед глазами наглядную таблицу почерков, например https://ru.wikipedia.org/wiki/Минускул). Нет сомнений, что её делал другой автор. При этом он обходил уже существующую надпись полукругом, с уважением, явно учитывая её эстетически, может, и по значению. В таком случае он понимал смысл греческой маркировки, а может, и развивал его. Михлин прочитал, кажется, по-гречески, но с исправлениями и довольно-таки невпопад. «Полноводный, чтобы получил желудок Спириандра». Как будто бы «полноводный» тоже указывает на ёмкость. Но неопределённо, неточно, фигурально, явно без понимания математически указанной ёмкости греческими цифрами. Тогда новый автор просто их не понимал, даже относясь с почтением к греческой премудрости. Почтение оправдывает выбор греческих букв для сообщения, но не гарантирует их греческого употребления.

Общий смысл этой якобы греческой фразы Михлин объяснял «заклинанием погребального обряда» (обеспечивающим загробную сытость), хотя сам же указывал, что надпись была сделана задолго до захоронения и не читалась под нагаром, и тем более – котёл был вообще подложен под зад покойника (с. 32). Удивительно, что такого рода высказывание вообще может казаться возможным по семантике. Не считая иронии, как предметно может быть, чтобы кто-то на котле написал полноводный? Котёл не является источником воды. Тем более, что по предположенной фразе в нём не вода, а еда. Да и в житейском смысле никакой Спириандр не может быть так силён, чтобы выпить или съесть сразу 5 л. Как минимум, три мелких алогизма в одной фразе.

Даже предметная семантика противоречит сделанному переводу. Но и по якобы греческому тексту видно множество правок. Сам Михлин отмечает не только своеобразие почти во всех буквах (частью якобы типовое для боспорской «лапидарной графики», частью индивидуальное), но разбирает, оправдывает и использует для своих правок 7-10 ошибок: читая первую псевдо-иту η как дифтонг εί, меняя пси ψ в каппу ϰ, вставляя альфу α, ню ν, иту η (чтобы получились греческие слова), натягивая третью слева букву в Δ (хотя она отличается от других дельт, треугольных, но с хвостиком), Λ-подобную букву, как и следующую γ-подобную, – в ипсилон υ (для оправдания придумывая для первой лигатуру с π), четвёртую справа, непонятную, скорее А-подобную, букву принимая за ν, а последнюю Ъ-подобную – за сигму ς. Наконец, не обошлось и без обычной уловки наивного чтения – онимизации ряда непонимаемых букв с созданием условно понятного, но бессодержательного для контекста фантома имени.

ΠιΔα(ϰ)όης μορ(ά)ζη Σπυρυα(ν)δρου ν(η)δύς.

На самом деле буквы местами сильно стёрты и выглядят не вполне греческими. Первая Δ то ли курсивная тета-фита θ, то ли архаическая, то ли курсивная дельта, то ли глаголическая Ⰴ, то ли какая-то донская руна 𐐗, зато другие явные дельты на переходе от курсивной формы в минускульную δ. Напомню, что греческий минускул только к 9 в. стал обычным, а на рубеже эр его вроде вообще не было. Зато уже было влияние латинского минускула. Луновидная сигма вполне может быть латинской С. Невозможно отличить иту, со своеобразным правым изгибом, от ню (которая почти переходит в лат. n) и от ипсилона (если без изгиба). Так что четыре похожих буквы (выделены цветом) могут выражать разное в разных сочетаниях, в зависимости от произносительного контекста (сам Михлин, вставками меняя фактический контекст, половину из них посчитал итой, а половину ипсилоном, подгадывая под придуманные греческие слова). Сверх того, как сказано, две непохожих буквы в имени Михлин считал одной, ипсилоном (выделены жирным). При этом первая из них – скорее обычная курсивная α. И последняя буква, конечно, не ς, а напоминает если не Ъ, то вариант курсивного эпсилона ε или є (с верхней оттяжкой или диакритикой); ср. и глаголические Ⰵ-е и Ⱔ-юс б. На подобную ε, слегка стёртую, похожа и видимая z, 11-я слева (тогда не будет и нечитаемого стяжения согласных  …ρzνсπ...). В этом контексте ψ можно принять за Ч-Ш-Щ, а попутно вспомнить, что ижица, похожая на ню и происходящая вроде бы из ипсилона, на практике могла выражать разные звуки: и, ы, у, в, ю (тимпан-тумпан, миро-мыро, Саул-Савл, уг-юг); её глаголический прообраз Ⰹ, Ⰺ, Ⰻ – иже в разных начертаниях и звучаниях [и, ы, i].

Да, греческий язык и письмо очень пластичны, почти аморфны (чередования, выпадения, стяжения, сокращения, слияния, отпадения). Преображённые формы могут быть неузнаваемыми. Но всё равно вкупе со смыслом очевидно, что выбор букв Михлиным делался по его усмотрению, хоть и ради правки текста под норму и грамматику греческого языка. С таким же основанием Ю.Г. Виноградов правил (делая чуть меньше вставок и так же играя с ν-η-υ) и читал иначе, правда для упрощения задачи придумав даже два имени (даже подыскав им малоазиатские прецеденты): πί(ε), δάψον Σμορζης (vel - ζιας) Παρυάδρου («пей, жри Сордз(ий), сын Париадра» или «пей, жри Смордз, Периадра») (Два бронзовых котла с греческими надписями из сарматских степей Донбасса и Поволжья // Древности Евразии в скифо-сарматское время. М., 1984, с. 39-40). Не буду уж опять про дурную антифилологическую традицию по умолчанию считать любое непонятное слово на предмете именем. Но интересно, это Смордз сам себе писал сентенцию или даритель так его почтил? По причине внутренней алогичности, но тождества подхода с михлинским нет смысла разбирать эту версию. Легко придумать и другие. Например, читать первое слово, будто на слух, как греческое πίθος (пифос, питос)-сосуд, бочка, что вполне подходит к колбовидной форме этого котла. Да, правка, т.е. нормализация, букв неизбежна, но она не должна быть задана предварительной произвольной установкой греческого языка, а должна совершаться по необходимости текста.

Если наблюдать непредвзято, по особенностям букв видно, что использована греческая основа алфавита, которая переосмыслена и видоизменена под произносительные нужды местного языка. Нельзя произвольно предполагать вместо греческого какой-то другой язык – латинский, тюркский или осетинский и т.п. Для начала исходить надо из семантики предметной ситуации, чтобы заранее установить рамку смысла и отсюда понять, что ожидать и по формам.

Что вообще могло быть написано на таком предмете? Нужно уточнить его назначение. Котилы у греков служили мерой сыпучих продуктов, но первоначально были мерными кружками для вина, чарками из котла. Не удивительно ни начальное пользование, ни расширение. По объёму котилы сопоставимы с нашим стаканом – самой подходящей порцией утоления жажды, а поэтому и самой распространённой, приблизительно одинаковой у всех порционной ёмкостью. По виду и значению котилы были чашками, видимо для питья воды. Но мотивационно κοτύλη (анатомическая вогнутость, чашка, кимвалы, мера) гораздо шире. Вся парадигма близкокоренных слов завязана на действиях, связанных с изменённым состоянием после вина (κοτέω-гневаться, κότινος-дикая маслина, κότταβος – игра с использованием вина, κόττυφος-чёрный дрозд, κοτυλών-чарочник, пьяница). Созвучие котилы и котла по-русски позволяет подозревать их общее происхождение (от большей ёмкости).  Но вино у греков всё же наливалось не в медный или бронзовый, а в керамический котёл – крате́р («смешивающий» воду с вином). Очевидно, что 18 – это поздняя греческая маркировка объёма с уже давно стёртым смыслом меры.

По виду донского котла более вероятно, что он, объёмом со среднюю кастрюлю, служил для приготовления горячей еды на группу, на семью. Если верхнее клеймо сделано производителем в самом деле как маркировка ёмкости, новый хозяин уже не принимал это в расчёт, а писал что-то своё – либо сопроводительную (технологическую, дарственную) надпись, либо сентенцию о котле, понятную потенциальным покупателям. Раз уж греческий медный котёл оказался у варваров, то, видимо, по его высоким пользовательским качествам – в данном случае по удобному стойкому материалу и колбовидной форме (концентрирующей процесс варки или тушения). Наиболее вероятна технологическая надпись о котле – как минимум, в качестве рекламы, предпродажной подготовки, но обязательно на языке потенциальных приобретателей. Даже если писал торгаш грек, он хотя бы внешне должен был подстроиться под те письмена и слова, которые в ходу у покупателей. Судя по износу котла и надписи, уже не видной, в момент захоронения ни котёл, ни надпись не имели исходного значения. Тем вернее это указывает на рядовой, ситуативно преходящий, ценностно нейтральный  характер сообщения.

Если обратить внимание на оформление текста, то (сверх отмеченного видоизменения греческих букв) не трудно заметить три явных пробела в ряду знаков (которые учли и упомянутые интерпретаторы). Передам пока теми латино-греческими буквами, на которые они больше всего похожи: πιΔαψον с μορ(z/ε)νсπαρʏαδρον (А)δυε. Технически пробелы вызваны обходом овала тулова котла, пересёкшимся с овалом полукружного обхода верхней короткой надписи. Средняя часть писалась уже не на плечиках котла, а на боковой плоскости, поэтому её легче было написать равномерно. С – на ребре, как и с другой стороны (А), поэтому они могут быть отделёнными случайно. Видно, что первоначальный расчёт более разряженных букв сменился уплотнением на середине, а потом в последней отделённой части опять разряжением (ради симметрии дуги фразы). Несомненно, писец был очень опытным и хитрым, вполне возможно, что многие буквы писал неопределённо с умыслом, как это делают хитрые дети, неточно знающие орфографию (тут – местного языка). А может писец даже провоцировал игру с буквами и словами. Как минимум, при видимых колебаниях планировка и разметка написания хотя бы подсознательно отражала выделяемые писцом слова – первое и последнее. Они выглядят, если сочетания гласных учитывать как один звук, двух-трёх сложными. Можно предположить подобное и в центральной части. В таком случае сразу выделяется повторяющаяся ню в предполагаемых концах слов (что поддерживается и ʏ, похожей на ν) и провести формальное словоделение:  πιΔαψον сμορ(z/ε)ν сπαρʏ αδρον (А)δυε.

Очевидно, что навязчивая ню принадлежит окончаниям слов, конечно, отражая носовой звук окончания. Эта особенность в древнейший период была свойственна многим славянским языкам, системно – именно в окончаниях склонения и спряжения (коротко школьные сведения см. в словаре - https://dic.academic.ru/dic.nsf/ruwiki/1453104). По крайней мере вошла как норма в первый книжный старославянский язык, а сейчас наиболее полно сохраняется в польском языке (пока для носовых не было специальных знаков носовой призвук передавался добавкой носовых букв М или Н, что легко увидеть в старых чешских или польских текстах; да и в русском хватает остатков: имѧ-имена). В таком случае в неподходящих греческих буквах (без обозначения редукции, йотации, парности мягких-твёрдых) легко опознаются славянские слова, хотя не все детали (произношение, окончания)  можно установить автоматически. Отчего невозможно и сразу идентифицировать язык, то ли украинский, то ли польский, то ли (древне)русский… Напрашивающиеся значения трёх последних слов пока укажу на русском: …с пар(у) ядр(ён) ядие. Предваряющее второе слово можно читать либо с дзетой и ижицей, либо с ипсилоном и ню: сморзи/ы/у – смор(ен). Очевиден второй вариант, например: сморен, запарен, потушен, приготовлен. По общему смыслу можно угадать и первое слово. Оно составное: пида/питча пщон /чон. Вполне логичен смысл: пича (печной, пекущий, пищевой, питающий, т.е. кухонный) чан сморит (приготовит) на пару́ ядрёную еду. Тут и рекламная характеристика котла, и технология приготовления в соответствии со сферической конструкцией.

Греческие буквы, как и сообщал Храбр, не могут добре передавать славянское произношение. Поэтому писец их и деформировал, намекая на своеобразие (а мы теперь не можем не править, возвращая греческую норму букв). Читая, нужно угадывать детали звучания при каждой букве. Это можно сделать по общему контексту фразы и каждого локального сочетания букв, но обязательно по навыку читателя, являющегося носителем того или иного произношения и языка и легко угадывающего слова своего языка. Вот почему предложение, записанное приблизительными общими, типовыми буквами, можно с равным успехом читать на разных языках. По-древнерусски (орфография может варьироваться от новгородской до старославянской): пишта, пищча / пита, питва (питающий, пирный) тщанъ сморен (сморѧ/ѫ) с парȣ iадрон (iадрѫ) (быстрое) ѣдіе (iадиво). Укр.: піча чан сморе(ть) з пару ядрене ijдiе (> їжу, їстівне). Белор.: пячы тчан смарыт з пары ядрано ядиўо. Пол.: pieca czyn: zmorzy z pary jędrne jadło (jedzenie) – печа чин (способ испекания): сморит с пару тугое ядло.

Наиболее точны и органичны побуквенные подстановки для древнерусского языка, причём одно оформление можно даже истолковать в разных семантических вариантах (например, нестандартная  Δ-𐐗 может передавать и шт и тв, т.е. Т с озвончающим призвуком, позволяя читать разные лексемы). Это не удивительно, т.к. его грамматика де-факто известна в самой древней орфографии и в разных изводах. А для других языков современная орфография отражает не то древнее, а уже превращённое, современное произношение и написание. Произносительно-воспринимательные рефлексы определили пути реализации неопределённого, диффузного звучания в написание (эканье, иканье, яканье; чеканье, дзяканье, цоканье). А в пересечении нескольких рефлексов появилась гиперкоррекционная психоустановка (озвончения, нейтральности, оглушения; твёрдости, нейтрализации, смягчения), предустанавливающая восприятие и написание (самое наглядное предлоги с, з, z, в потоке каждой родной речи звучащие практически одинаково на сторонний слух). В целом наиболее показательна укр. їжа как результирующее слияние-переосмысление ощутимой произносительной редукции ijд`а-ijджiа-їжа. Но такова же и судьба Н во всех языках, переосмысленного и переоформленного в разные окончания (нулевые, еровые, краткие, полные). Таково же и нарастание других формантов на корень-основу (ѣд-яд-еда-едие-ядиўо-jadło-ядиво-едение-едзенье), однако, по сочетанию факторов вдруг где-то подвергающееся видимому упрощению, на самом деле – откату в древнее состояние (їжа). Каждый язык по внешним и внутренним причинам остановил и нормативизировал какое-то своё прекрасное мгновенье преображения.

Для трёх языков, русского, украинского и белорусского, важно отметить, как при вариации по всем параметрам в одном лексическом пространстве одних и тех же лексем объём и глубина варьирования всё же отличаются. Например, в одном русском корне печ- существуют почти все значения мыслимой во фразе парадигмы (печь-предмет, печь/пеку-действие, печа/пека-абстракт `обеспечения`, пища, а сверх того как родное, но стилистически окрашенное ст.сл. пещь-печь, пекти). В белорусском и украинском исконный корень и внешне не имеет такого единства, и охватывает меньшее количество значений (бел. пячы/пеку, печ-печка, печа-пека, укр. пекти/печу, піч-пічка, печа-пека), другие значения реализуются в других корнях (еда-ежа-їжа). Разумеется, не учитываются все вторичные производные этого корня и многоплановое перетекание слов между языками. Но с другими корнями фразы та же картина. Что-то уже отмечалось для еды-їжы, поэтому не буду демонстрировать. В русском гораздо больше перекличек не только с родным древнерусским, но и с другими славянскими (кроме пол. piec [пец] как гл. и сущ., вот к пище и серб. пи̏ħа, словен. рíčа, чеш. рíсе, пол. рiса).

На этом фоне видно, что для польского за греческими буквами подставлены частью просто созвучия (не чан, а czyn). А слова, сходные по корню, имеют смещённое значение (например, суженое: jędrne-густое). Дело в том, что слова чан в массовом польском словаре нет. Значит, оно образовалось у славян без участия польского языка. А смещённое суженное значение указывает не просто на другую, локальную традицию употребления слова, а на более позднюю. В таком случае польский точно не предполагался языком чтения на котле. По двум признакам ясно, что котловая надпись сделана не на польском языке, в тот момент, максимум, варившемся в своём собственном пространстве. Но почему тогда zmorzy почти точно соответствует самому прямолинейному восприятию знаков надписи – сμορzν? Как будто прямо записывалось, по крайней мере – учитывалось, польское слово. Однако, если было польское слово, на слух должно было писаться не ρz, а Ж в каком-то виде. Увы, в греческом алфавите такой буквы нет. Поэтому писец и использовал диграф, показывающий дз-призвук при основном звуке р (возможно, по знакомому автору польскому опыту). Проблема шипящих точно осознавалась и её решение делалось по опыту контактов с подобным славянским произношением (чисто компаративно: по наблюдению регулярных произносительных соответствий в одних и тех же словах).

Но если писалось не польское слово сморе-сморит с дз-призвуком, то какое? Очевидно, сможи(т). Это никак не сможет (надпись технически не поддерживает ни смысл, ни форму: печа чан сможе(т) спари(ть) быстрое едие), а смажити, смажыць, smażyć, т.е. жарить (печа чан сжарит с пару ядрёное едие). Однако оно записано не с А, а с О. Решение простое. Писец писал сморит, но с указанием распространённого там и тогда украино-белорусского произношения. А позже это произношение позволило переосмыслить форму и превратить её в смажить (еду морили не просто в котле, а предварительно смазывали его салом), а потом в контексте с сморить, активно поддерживаемую и навязываемую русским влиянием, переосмыслить и семантику в «жарить». Таким путём в их лексиконе появилось новое собственное слово сверх общерусского по форме  и по смыслу. Важно, что для параллельного сохранения русского пришлось преодолевать своё местечковое шипящее произношение р (т.е. обрусевать по языку под влиянием суперстрата). А польский, уже к тому моменту ушедший в удалённые контакты, сохранил исконное произношение в актуальной на тот момент орфографии с несколько суженной семантикой (zmorzyć-сморить, одолеть), но в последующих тесных контактах с малорусью перенял их, уже обычное слово (smażyć).

Но это всё события последующего времени. Что касается де-факто записанной фразы, она является русской с точным отражением текущего состояния древней русской лексики и грамматики и с намеренным подчёркиванием произносительного многообразия как нормативного. Писец, несомненно, хотел и написал многосмысленно, чтобы носитель каждого диалекта читал по-своему. Однако на слух доминировало украинское ощущение нормы: пiча чан смор(ж)и с пару адрон адие. Курсивом выделены ещё не актуальные, не акцентированные особенности (возможно, ощущалось колебание между вариантами А, а-я-ѣ: пiчя, ядрен, но пару и ѣдие), а жирным – ощутимые автором предпочтения, ценные значимости, то, к чему надо стремиться. Это стремление как раз в сторону наддиалектного древнерусского (= украинизированного русского), каким он был доделан где-то через тысячу лет.

В установленном контексте коннотаций фразы и в контексте языков можно уточнить и графику знаков. Как и говорилось, греческие буквы использовались прямо, где можно, или приспосабливались сочетаниями для выражения оригинальных славянских звукостяжений (рz, он), ещё однозначно не идентифицированных (первое вскоре установилось как фонема, второе ещё позже временно казалось носовой гласной, но потом различилось везде, кроме польского, как случайная доорфографическая, а потом намеренная наддиалектная неопределённость окончания). Но ведь несколько букв, как установлено, специально деформированы либо для изображения новой буквы (как первая Δ и, возможно, ψ), либо для производства двойного эффекта (как ν/η/ʏ/υ, z/ε и, возможно, ⩘/α/А). Двойные эффекты уже показаны. Видимая дельта Δ, казалось, намекает на Д с призвуком фиты – ДФ, но вернее ДТХ, что гораздо легче воспринять как Ш, ШТ, но вернее (с поддержкой смыслом) ДЖ, ЩЧ (пиджя, пищча, отражающее современно русское северо-западное, «ленинградское» произношение, на самом деле исконно вологское, «варяжское», оказавшееся, как видим, и «скифским»). Писец стопроцентно, по приятой у греков практике скорописного лигатурного письма, совмещал две буквы в одной лигатуре, создавая специальную славянскую букву, тут – прообраз глаголической Ⰴ-д и Ⰶ-дж, ж.

Видимая пси ψ, кажется, никак не искажена. Вот почему осталось предположить несколько иное, шипящее произношение не ПС, а ПЩ, которое в слиянии звучит как твёрдый Ч (белорусский или вологский). Минимализм подстройки пси оказался настолько удачным, что буква с очень малыми изменениями перешла в глаголицу и кириллицу, умножившись в своих видах и различившись в значениях, как Ⱋ-шт, Ⱍ-ч, Щ, Ч, Ⱎ-Ш, Ц. Однако, если вникнуть в мотивации слов, можно понять, почему пси послужила источником для Щ-Ч. По чтению греческой буквы для чана напрашивается происхождение не, как принято, от дъщанъ (тшанъ, чщанъ, тчанъ), т.е. дощатый (собранный в бочку из плашек, стянутых обручьем), а от пщан < пущан/плщан, распущенный, плющеный, плоский. Медные и бронзовые котлы первоначально делали (из отпущенной-раскалённой и расплёсканной, вылитой на пол-под плавки) ковкой, плесканием-плющением пластичного блина до нужной формы. В ранний период котёл  катали из блина (как и котилы, кати-мали, малые, как раз чашеобразные), а потом собирали сплющиванием-сшивкой-склёпкой-пайкой сегментов-плашек. Технически гораздо сложнее догадаться делать ёмкость из отдельных элементов сплочением, тем более из дощатых плашек, и тем большее мастерство требуется. Но, конечно, наводило на идеи и параллельно развивавшееся искусство изготовления ёмкостей из блинов облоней, коры и луба (судна, т.е. согна для образования дна, и сосуды, сожатые в целевой форме и подходящим способом судна; по аналогии и ската-лия, металлическое гнутие), а также цельных бидонов (бок, бік-дон – πύθω-питон > πίθος, окольцованный обручем) – боколов и бочжонов, чурок дерева с выдолбленной или выжженной сердцевиной).

Как видим, деформация греческих букв и внешне, и семантически не так велика, чтобы резко бросалась в глаза модификация азбуки. Скорее всего, и это было намеренно. Писец предполагал и предлагал греческое чтение. Не удивительно, что и современные спецы, следуя графическому заданию, делали то же. Но их ошибка в том, что они читали с греческого, заранее начиная править греческий текст. Нужно попробовать воспринять начерки буквально, варьируя при двусмысленной форме свою идентификацию буквы. Как я уже намекал, дельта может быть фитой, дзета или сигма – эпсилоном, ню – итой и т.д. Нужно не править текст, а отыскивать правильный по указкам линий.

Я не настолько знаком с древнегреческим языком и текстами на нём, чтобы отгадывать и тем более моделировать его игру слов с нуля. Но не составляет слишком большого труда (при наличии очень обстоятельного словаря И.Х. Дворецкого и элементарных учебников) найти подходящий набор форм по уже предположенным буквам и лексемам. Само собой, нет претензий на достоверную историческую грамотность этого опыта. Необходимо сопоставление с греческой письменной нормой и реальной текстовой практикой той поры (не только по примерам Дворецкого).

Восстановленный текст на фоне прежней наиболее вероятной греческой надписи. ΠιΔαψον сμορ(z/ε)ν сπαρʏ αδρον (А)δυε – πίθω ὄψων σμῶ ῥεύσ(ῃ) πυρι ἁδρων είδεί – бочу (для) мяса (еды) смажь, наструи (выпари) огнём густой вид.

Не мотивирую слияния гласных и другой стандартной грамматики. Самая явная аномалия – отсутствие окончания в будущном императиве ῥεύσ(ῃ); но, судя по подстрочной йоте, это был, вроде нашего Й, не звучащий знак смягчения, на слух выпадающий. Ср. близкую новогреческую форму ρέεις. Подобная переходность графики вследствие восприятия на слух есть, видимо, и в падежной форме εἶδος: по записи должно быть скорее είδίε, είδηε, είδυε или пусть даже είδνε или είδους со слиянием ου (предпочтительное звучание всё же [и`ди, иде, иду]). Без точного понимания ситуации момента невозможно установить, что хотел выразить, а сверх того хитро отразить в буквах автор текста. Во всяком случае видно, что мотивацию греческих слов, не искажая их суть, автор понимал через русские и поддерживал это буквами: πίθω-пещо, σμῶ-сма(жь), ῥεύσ-γрей-с, πυρι-парь,

По жанру, эта греческая надпись – рецепт самого рационального использования котла. В силу умозрительности смысла, не вполне уместного на котле, ясно, что надпись не могла быть сделана с практической целью. По всем обстоятельствам и отражению признаков живой речи понятно, что её сверх основного высказывания искусно акцентировал русскоязычный автор, преследующий не столько прикладную, житейскую цель, сколько игру слов, эстетически выражающую полифонию среды, разноголосие мирского хора и творящую единство народного состояния того момента. В одной фразе, которую можно читать с приблизительно одним значением, но с произношением на разных языках, намеренно создавался ключ взаимопонимания разных народов, которые ощущались соплеменниками и даже единородцами. Именно поэтому использовалась точечная техника, чтобы подчеркнуть условность, вариативность, параллелизм написания, его чтений и читательских сознаний. Тем понятнее на контрасте с точечной техникой, что сама  фраза, подбор слов, форм и знаков не могли сложиться спонтанно, по наитию одного человека, а были многократно выверены, обдуманы, отложены и лишь ретранслированы, в очередной раз повторены в этой надписи. Такого рода работа в жанре многократного игрового чтения, причитывающего тексту нечто сверх и вычитывающего из него серьёзные варианты, могла происходить только организованно, коллективно. Это значит, что в реальности существовало какое-то сложное полиэтническое и полиязыковое образование, так называемый плавильный котёл народов. А при нём, для обеспечения его разноплановой жизнедеятельности существовал цех обдумывания языков, изобретения подходящих для них знаков, создания письменных документов и жанров словесности, тиражирования, в  том числе – тиражирования письмен на предметах.  Несомненно, это должен быть обширный цех словесности – творения словесных произведений-баянов боянами и ретрансляции их с помощью различных биянов – надписей, скрижалей, списков (кор, папирусов, кож). Совсем не обязательно, что материалы для письма, предметы изготавливались там же. Наоборот, любые внешние поступления, например торговый оборот, планово соприкасались с этим цехом. По каким-то сверхценным обстоятельствам, политическим указаниям или клиентским заказам происходила дополнительная маркировка, украшение, пометка предметов для дальнейшего подтверждения пользовательской сопричастности к столь разноплановому делу и цеху.

Если по сути, это должны быть вместе какая-то академия, скрипторий, канцелярия, логистическо-торговый центр обмена информацией и товарами. Где же могло быть такое удивительное значимое место? Учитывая, что греческий язык был всего лишь одним из отражённых языков, ко 2 в. до н.э. (самый ранний момент, когда надпись могла быть сделана) место, где рядом с греками жили и тесно контачили какие-то местные народы, возможные славяне, могло быть только одно – Крым, а гораздо вернее Херсонес. Ещё при Геродоте, кажется, побывавшем в Херсонесе, местными были тавры на юге и севернее, за Таврическими горами, скифы, не отличимые друг от друга варвары (https://ru.wikisource.org/wiki/История_(Геродот;_Мищенко)/4#cite_ref-_ftn3_3-0). Слово произошло от звукоподражания вар-вар, быр-быр, т.е. не говорящие внятно, тут – по-гречески, и лишь позже стало обозначать всех иноземцев. Греческая (рейхлиновская) норма произношения звуков сохранилась в нашем слове варвар, а латинская, позднее западная (эразмовская) традиция – barbarus. По такому обывательскому восприятию чужой речи (наивному греческому ли, вообще спутанному западному) хорошо виден уровень греческого языкового сознания, полная ненастроенность к восприятию чужой речи. На греческом при всей его пластичности и лексикальной метафоричности не могло быть создано такого многопланового многоязычного произведения. А если посмотреть, что Геродот сообщил о скифах исключительно сказки, навеянные искажённым восприятием местных слов и объяснений (несколько раскладов  геродотовских чтений скифского языка я сделал в кн. «Гидроним Волга как упаковка реальной и языковой истории», один приведён в кратком изложении – https://inform-ag.ru/publications/19/), то тем более будет понятна неспособность греческого языка быть инструментом позитивно-научного познания мира, в данном случае – научной историографии.

Таким образом, по греческим свидетельствам, ставшим основой и современной историографической традиции, языковой идентификации местных народов и языков напрямую сделать нельзя. Но и без нужной точности понятно, что уже тогда существовал контакт каких-то языков (в том числе информирующий Геродота), с постепенным нарастанием ромейского влияния и переработкой его местными. По-настоящему греческое доминирование в связи с началом распространения христианства случилось в Херсонесе много позже рассмотренной надписи. М.В. Фомин: «город, расположенный на границе Греко-Римской - Ромейской цивилизации и мира варваров, являлся опорным пунктом военного присутствия в Северном Причерноморье, выступал как центр транзитной торговли. Через него происходило распространение «Ромейского мира» - цивилизационного влияния Константинополя в регионе. В этом отношении Херсонской епархии была отведена ключевая роль в христианизации народов, населявших Юго-Западный Крым» (Херсонская епархия в политике Византийской империи в IV-VII вв. // Современная научная мысль. 2023, с. 13-20 – https://cyberleninka.ru/article/n/hersonskaya-eparhiya-v-politike-vizantiyskoy-imperii-v-iv-vii-vv). И в более поздние времена Херсонес оставался важным центром образованности. Не случайно дошли сведения (или мифы) о готской епархии в Крыму в 4 в. (м-т Макарий Булгаков. История Русской Церкви. М., 1994-1996 – https://sedmitza.ru/lib/text/435753/), о «еретической» связи мефодиевской глаголицы с готским письмом (А.Г. Кузьмин. Начало Руси. М., 2003 – https://litlife.club/books/174207/read?page=109), обретении русских письмен, евангелия и псалтыри Константином в 9 в. в Херсонесе и первом крещении там Владимира.

Естественно, в силу традиционной, установочной историографии, знают только неварварское содержание, т.е. – движение с юго-запада. Но реальный документ показывает что-то неизвестное. Создатели текста не только обрабатывали языки, но явно как-то понимали  греческий язык с точки зрения русского, чувствовали более глубокую мотивацию греческих слов, чем сами греки. Тем более было так со славянскими языками.  Даже отмеченное выше большее многообразие русского лексикона в сравнении со славянскими означает, что в русском языке был дольше процесс и шире контекст образования слов. Кругозор боянов не ограничивался греческими и местными говорами, а захватывал и всю причерноморскую ойкумену, Волгодонье (Михлин упоминал несколько подобных надписей на посуде из-под Волгограда, Майкопа и Севастополя, с. 31), Поволжье и Урал, Поднепровье вплоть до Балтики, Карпаты и Мезию. В сущности, памятники сохранились на той территории, которую и Геродот включал в Скифию. Это значит, что в реальности на русской основе существовал какой-то другой, не римский, не ромейский, а предвизантийский котёл народов (конечно, с рубежа эр сдвигаемый на север). Если охватить географию сохранившихся предметных свидетельств, нужно признать, что это был донской котёл, с центром где-то на Среднем Дону. Именно поэтому не только древнерусский, но и точно славянские языки (не говоря пока о большем) нужно считать выделенными частями русского языка, какое-то время развивавшимися с ним в единстве и как минимум, как сейчас, под суперстрирующим влиянием (пусть даже негативным, как ныне в украинском).

И это поддерживается не только мифами (данаями, данами, Воданами).

Намёки, что подобные докирилловские цеха (не считая более ранних переходных опытов с рун на латиницу в Норике – https://inform-ag.ru/publications/377/, см. стелы из Тичино) существовали и позже в других местностях, замечены на разных памятниках большой Скифии, потом Сарматии, от Волгодонья до Дуная и Болгарии, т.е. по всей будущей Руси – на посуде, оружии, псалиях (см. аннотированные названия заметок в журнале «Четьи-история» за пять лет – https://inform-ag.ru/index/4/). И везде внешние признаки текстов колеблются от вида греческих букв до глаголических, переходящих на поздней стадии в кирилловские или какие-то другие оригинальные. Чаще всего это были плохо сохранившиеся и правленые тексты, а то и отдельные слова, в которых к тому же авторами не ставилась задача критического уловления существующего вокруг разноголосия (при том что косвенно оно всё равно отражалось). Сейчас рассмотрен хорошо сохранившийся и неправленый документ, по которому точно видно соотношение исторического состояния контактирующих по ситуации языков. От этого источника можно уверенно приступить к моделированию реальной истории языков и письма.

---

Книга по этой теме, добавленная для продажи:  "Гидроним Волга как упаковка реальной и языковой истории. К методологии сравнительно-исторического исследования на примере конкретной этимологии. 2017, 178 с."