Так уж сложилось, что во всех сферах, говоря привычно, гуманитарной науки ныне отсутствует  деловое публичное общение и даже контактность. Казалось бы, вконтактах разных социальных сетей, во-тубах информканалов, на сквозняках толк-токов, в чатах мессенджеров полным-полно всего на любой вкус. Но все эти форматы исключают дело и деловой контакт, протекая преимущественно в полях неофициальных комментариев: везде в основе анонимность, зашифрованные междусобойчики, игровая необязательность суждений и безответственность мыслей и поступков. Коммент на коммент – no comments. Не случайно, всё это точно обымается одним русским словом – срач.

В этой ситуации Вестник Академии ДНК-генеалогии А.А. Клёсова все ещё стремится сохранить нормальный, форматный, академический уровень и стиль, ежемесячно предлагая достойные внимания современные исследования и мысли, в том числе по истории и языкознанию, так или иначе сопричастные с генетической генеалогией. Вот почему я периодически заглядываю в номера Вестника в поисках интересного для себя. К сожалению, на основной странице (http://dna-academy.ru/proceedings/) номера даны в закрытом виде, поэтому даже оглавления невозможно просмотреть оперативно, без скачивания сразу всего номера, который, может, даже и не заинтересует ни в какой части. Лично меня это тормозит, и я то и дело пропускаю что-то интересное.

Так почти год не заметил статьи В.В. Савенко «К происхождению самоназваний людей славяне/склавины, арии и названия Руска земля. О синхронизации эволюции языка с эволюцией гаплогруппы R1a» // Вестник… 2022, № 11 (http://dna-academy.ru/wp-content/uploads/15_11_2022.pdf). Даже тематически мне это очень важно, а по названной проблематике и вовсе выглядит фундаментально. (В апреле того же года я написал гораздо более скромную по заданию статью «Имена славянских народов. Принципы называния и расселения по логике языка» – https://inform-ag.ru/publications/343/. Так что уже за один размах я проникся симпатией к автору). Было бы полезно лишний раз увидеть целостную картину развития гаплогруппы (процентно преобладающей у славян). Было бы просто чудом – увидеть эволюцию языка. Что уж говорить о синхронизации кровно-родственной и языковой эволюций. Это вообще было бы ключом ко всей истории.

К сожалению, при всей моей симпатии, оказалось, что подзаголовок статьи Савенко не соответствует делу. Замах на рубль… Тем более риторический напор заранее настроен против внимательных читателей (procul este, profani – в подтексте). Понято, любая моя реплика заранее оспорена. Предписывается либо беспредметно похвалить, как Г. Максименко, либо молчать. Не испытывая никакого предубеждения к В.В., я не стал ограничиваться репликой, но абстрагировался от её персоны, и говорю исключительно по существу, как я его понимаю. И стоит ли просить прощения, если моё понимание обидно многим?

Итак, синхронизация языка и ДНК лишь декларирована («лексическую информацию нужно рассматривать параллельно с эволюцией в ДНК людей» – с. 1678) и по факту свелась к нескольким репликам-заверениям, что такая-то форма (имени народа) (если верить датам принятых лингвистических типологий) возникла в такой-то археологической культуре (тоже как-то привязанной к моменту на типологической шкале времени), которая считается результатом деятельности людей с этой доминирующей гаплогруппой (со своей расчётной датировкой). Даже по открывшейся диспозиции понятно, что правильную синхронизацию не провести с помощью деклараций и заверений. Нужно не только найти языковые формы, но и обосновать лингвистические и археологические датировки (доказать принятые типологии), связать количественно доминирующую гаплогруппу с родовым качеством (обосновать, что генетические отцы-производители этого человеческого у-рода, приплода были одновременно отцами-вождями какого-то конкретного на-рода, племени). И уж потом на этой твёрдой почве можно увязать некоторые языковые формы с некоторым языком и народом.

По замыслу, может, В.В. и пыталась что-то сделать. Основной корпус её работы сводится к сводке форм (после машинного отыскания их в виртуальных словарях), статистической обработке и формализации, к простейшей типологии (сведению всех форм к нескольким формантам в их исторической связи, имеющим одно особое, устойчивое, типовое значение). Но сам принцип формализации формантов, закономерность их исторической связи и даты узловых звуковых передвижек приняты на веру от классиков компаративной лингвистики (А. Мейе и сподвижники). А темы археологии и геногенеалогии вовсе не обсуждались, т.е. приняты не столько на веру, но прямо как самоочевидные предустановления (при этом и Клёсов в предисловии, и И.Л. Рожанский в послесловии отметили в них, мягко говоря, явную небрежность). Тем более нет смысла и мне касаться этой стороны, т.к. мой интерес тут распространяется только на принципы идентификации гаплогрупп и археокультур с родом и народом (см. «Оправдание общественной химии. Извлечение естественных начал истории по реперам «молекулярной истории» ДНК» –  https://inform-ag.ru/publications/50/ и «Тонкие места истории. Анализ и заполнение зияний в науке и в картине мира в связи с этноязыковой гипотезой И.П. Коломийцева» – https://inform-ag.ru/publications/362/; само собой, никто принципы обсуждать не хочет).

Несомненно новым у В.В. является довольно обширная статистика группы словарных форм из нескольких десятков языков, а также провозглашённая для этих форм общая семантика. По признанию автора, она подсказана авторитетами Влескниги: «Велесова книга задала направление такого исследования, сообщая, что люди зовутся славянами потому, что славят Богов.. Глагол "славить" имеет общее происхождение с глаголом "слушать/слышать". Как и слово "слава", которая по сути "слух" (то, что услышано)… Семантика "восхваления" тоже может иметь место, но есть варианты также, что речь шла о "почитании/уважении/ изучении/подчинении". И в любом варианте из этих глагол "слушать/слышать/славить" связан с основами религиозного мировоззрения древних славян. И не только славян» (с. 1675).

Признание  мне кажется излишним. Кажется, сама В.В. понимает, что вне зависимости от того, подлинна Влескнига или нет, авторитет древности, вопреки норме историографии, является сомнительным поводом для умозаключений (подробно я это показал в статье о Коломийцеве; развитие – «Из углов историографии. О нашей прародине, самоназвании и судьбе в связи с построениями С.В. Назина», https://inform-ag.ru/publications/367/). Также никакой внешний авторитет не является гарантом научности этимологии (и методологии). Однако по органике русского языка для любого вдумчивого носителя очевидно, что самоназвание славяне по мотивации точно связано с упомянутыми словами и значениями, а все они, несомненно, относятся к одной корневой парадигме (к словообразовательному кусту, гнезду или т.п.) с так называемыми историческими чередованиями гласных и согласных (слы- / слу-/ слух- / слуш- / слыш- / слов- / слав-). Язык – единственный народно-этимологический авторитет, которому нужно верить, поскольку ничего другого для разумного мышления у нас просто нет. Не случайно на протяжении всей истории имя славян толкуется исключительно в этом кругу: славные-слывущие (известные-распространённые), славящие, словные, послушные-рабские (обратите внимание, что даже «норманистская» «фасмеровская» этимология задана, пусть и фигурально, русским языком, хотя буквально реализовалась только в лат. sclavi-рабы). Уже из этой множественности живых коннотаций языка будет ошибкой сводить значение самоназвания к одной из них – тем более к той, что характеризует народ не по его естественным признакам (облика, места проживания, характера, способностей), а по одной умозрительной (и поэтому поздней) словесной деятельности – прославлению богов. Это бы значило, что до момента осознания религиозности никаких славян быть не могло или что вся предшествующая религиозность других народов была без явного почитания богов, а значит – религии, по сути, прежде не было. Да, когда-то у наших предков обезьянолюдей религии не было. Но нет сомнений, что она появилась гораздо раньше, чем образовалось религиозное сознание, по которому некий народ осознал богов, а себя – их исключительно религиозным славителем. Ср. с логикой ещё А.С. Шишкова: «Слово и слава суть смежные понятия. Второе произошло от первого, поскольку слава рождается и возрастает через слово, почему вместо славный и говорится иногда пресловутый. По сей причине полагать должно, что имя славяне сделалось из славяне, то есть словесные, одаренные словом люди» (Славянорусский корнеслов – http://www.scarb.ru/slovo/slavjanorusskij-korneslov/slavjanorusskij-korneslov-5/).

Как видим, есть какая-то досадная путаница даже в ключевом верном тезисе. Что-то подобное указали и Клёсов, и Рожанский. К сожалению, много и другой чисто технической путаницы. Например, приписывание А.А. Зализняку авторства виртуального Викисловаря (и процитированной в нем фасмеровской этимологии славян) (с. 1705), видимо, на том основании, что грамматической основой Викисловаря является «Грамматический словарь русского языка» Зализняка. 

Конечно, всё это (вплоть до многочисленных огрехов письма и правописания) мелочи. Однако они создают такой контекст, что периодически заставляют сомневаться и в достоверности важных суждений. Во всяком случае я то и дело проверял детали, не веря своим глазам и памяти. Например, произношение древнегреческого слова шесть В.В. даёт в латинице как héx. У меня в памяти сидит [экс]. Пришлось проверять (ближе всего по Викисловарю). По виду греческого слова ἕξ правильней именно héx, в соответствии с дасией над первой буквой, обозначающей густое придыхание. Но так и звучало в древнейшем аттическом произношении, а, начиная с койне (общего для древних греков письменного языка), дасия в этом случае уже не читалась. Казалось бы, я подтвердил точность автора (но и себя утешил). Но почему тогда в другом подобном случае В.В. словно сомневается в необходимости густого придыхания: «Фонетика слова haeresis вполне допускает, что это способ отображения др.-греч. αίρεσις (ересь)» (с. 1713)? Может, потому что не отразила слово правильно: αἵρεσις – которое не допускает, а требует именно haeresis? (Как следствие, это колебание Рожанский истолковал ложно: «При обсуждении латинского слова haeresis… у автора вызывает недоумение начальная буква h в латинском слове» – с. 1778).

Гораздо серьёзнее вещи, к которым не понятно сразу, как относиться: «Эволюция лексики не сводится к фонологии (глоттохронологии)». По нынешней научной норме лингвистики тут ошибочно сведены три несочетающихся термина. Возникает даже сомнение, насколько они внятны автору (проблемы стиля то и дело отмечал и Клёсов). Если не о словах, то в современной лингвистической практике три раздела стыкуются только механически: заданностью словаря форм, которые условно считаются общими и тождественными для всех разделов. Говоря строже, каждый раздел по своим условным допускам научности исключает условную научность других. Лексикология ограничивается фактографией и не знает закономерностей в развитии форм и семантики слов (т.к. она просто отражает мир вещей и причуды мировидения; в том числе и любая формула развития лексики в массе считается причудой и любительством) (Рожанский сказал деликатно: «Насколько глубоко в историю языков позволяет проникнуть семантический анализ? Даже на бытовом уровне мы знаем, что значения слов постоянно меняются... Невозможно реконструировать по шагам, как изменялась семантика в прошлом», с. 1779-1780; но и сама В.В. с ним согласна: «Автор полностью разделяет все, что рецензент написал про семантические переосмысления, про то, что невозможно реконструировать по шагам, как изменялась семантика в прошлом и даже, что выстраивать эволюцию языка на базе сугубо семантического анализа будет сродни методам попгенетиков». Ответы на замечания редактора А.А. Клесова и на рецензию И.Л. Рожанского // Вестник Академии ДНК-генеалогии, 2022, № 12 – http://dna-academy.ru/wp-content/uploads/15_12_2022.pdf, с. 1892). Фонология негласно отрицает лексическое развитие, поскольку видит только редукцию звукостроя, сравнимую (хоть синхроннно, хоть диахронно) лишь потому, что самые разные аллофоны относятся к фонематически одной словоформе (во всех остальных случаях они просто не сравнимые случайности). Глоттохронологию не интересует эволюция лексем – только статистическая текучка форм в словаре, которая наблюдается путём сопоставления словарей разных эпох (в их источниковом или реконструированном виде).

Выходит, и правда эволюция лексики «не сводится» ни к изменениям звукостроя, ни к изменениям словаря. Но никто так и не сводит. Развитие лексики просто не учитывается, не рассматривается в других разделах. Максимум, что пытаются делать, – наоборот, вообразить, домыслить (не свести, а дополнить), как под влиянием известных закономерно-исторических звукопередвижек могло бы происходить изменение семантики в направлении смены лексем, известной из источников (лучший пример тут О.Н. Трубачёв с его «семантической реконструкцией», сформулировавший даже принцип лексической эволюции – переосмысление; но как раз за это его то и дело упрекают в любительстве; но железобетонный авторитет В.В. Виноградов, ни на пядь не отступавший от документированных фактов, в конечном счёте только пересказывает известное). Если Савенко применяет термины в подобных общепринятых смыслах (но по её же формулам это совсем не так), то будет очень интересно, как именно она не сводит, а восполняет асемантичность фонологов и глоттохронистов. 

Так или иначе читать нужно очень внимательно и перепроверять автора, чтобы не идти на поводу недоразумений. Не могу сказать, что я был настолько внимателен, чтобы разобрать всё, поэтому впредь вовсе не буду касаться того, что похоже на недоразумение. Коснусь только главного дела, с помощью которого обосновывается, по сути, тождество происхождения имен славян, ариев, русов. А именно – статистики и эволюции корней выбранной материи (общего индоевропейского звукостроя) и ключевой  (т.е. работающей как ключ) русской семантики слышания.

Как я уже замечал, сам шаблон для сравнения этих и других слов, звукострой  корня, просто перенимается от компаративных авторитетов. «Первичное состояние закрытых ИЕ-корней с сонантами в конце корня лингвисты обозначают CVS (C-любая согласная, V-любая гласная, S-любая сонанта). Изучение древних ИЕ-языков показывает, что эволюцию таких корней нужно рассматривать не только с точки зрения фонологии, но и учитывать структурную перестройку типа CVS => CSV». (с. 1684). Это означает, что В.В. начинает сравнение совершенно стандартно, по компаративному принципу и даже материалу, т.е. «сводит к фонологии». Можно сказать, в качестве фонологии В.В. использует формализацию корней (с предписанной русской семантикой). Само по себе выделение такого типа корня и эта формализация очевидна, поскольку подавляющее большинство слов в любом языке состоит именно из этих типов звуков. Невозможно говорить только согласными, обязательно должна быть чересполосица, в которой сонанты играют вспомогательную роль разрешения разных трудностей артикуляции (плохой сочетаемости звуков). Раз такой звукострой общий, есть во всех языках, он и удобнее для сравнения всего.

 При этом нельзя не заметить опять странного словоупотребления. Корень CVS ассоциируется с «фонологией», а его вариант CSV не с фонологией, а какой-то «структурной перестройкой». Да, последовательность звучания (или смены фонем) можно назвать структурой или перестройкой. Но это все равно будет структурой (перестройкой) звучания, т.е. фонологии. Так что глубина мысли В.В. совершенно не высказана. Ясно лишь, что «первичный» корень древнее, а «перестроенный» поздний и поэтому, видимо, нагружен дополнительными, нефонологическими смыслами. Не случайно, кроме этой перестройки В.В. наблюдает еще различные «дополнения» и «приращения» (остатки разных архаических приставок или суффиксов), «смысловая нагрузка сейчас которых почти не поддается идентификации».

Может ли вообще быть тут какой-то дополнительный «нефонологический» смысл? По звуковым единицам, звуковой материи, корни совпадают. По строю-следованию звуков (фонем) различаются. Это обычное явление, которое в компаративистике называют метатезой. На практике подобное всегда бывает сплошь и рядом как в разных языках, так и в одном. Например, в проявлении полногласия-неполногласия, которое приобрело, как минимум, дополнительные стилевые смыслы. Брада – борода – пол.  broda – нем. Bart;  млеко – молоко – луж. mloko – англ. milk; град – город – пол. gród – норв. gård. Сюда же следует отнести и разные, якобы не регулярные и не закономерные перестановки: англ. wах – воск, латыш. peld – плыть, эст. surma – смерть, серб. свака – всякая. Всякая свячина. Мотолок-молоток. Режиком заножу. Несомненно, где-то и когда-то такая перестройка происходила в диахронии (например, считается, что общеславянское неполногласие перестроилось в древнерусское полногласие, типа *TorT > Toro). Но это лишь умозрительный вывод из наблюдения живых звуковых корреспонденций разных языков и превращений написания слов в разноисторических памятниках (на переходе от старославянского книжного языка к древнерусскому административному, «наддиалектному», по Зализняку). Значит, этот вывод больше характеризует изменения не в живом звукострое, а в древнем правописании, в орфографии. Вот и весь нефонологический смысл, перескок к которому позволяет дать датировку, верную для наблюдаемых букв, но фантомную для древних языковых событий. Ведь если раньше писали иначе, а теперь стали писать в соответствии с живой речью, это не значит, что раньше и говорили иначе. Лучшее подтверждение – известные нам последние реформы нашей орфографии (красныя – и до и после реформы это красные, а не белые).

Так же сомнительна и древность CVS относительно CSV. Компаративная аксиома (которая перенята Савенко) основана на сравнении только сохранившихся источников в их, по сути, современном состоянии (2-3 тысячи лет). Но стоит задуматься о возможном словообразовании даже привлечённых корней «слушания», как легко заметить и поводы «перестроек» и подлинную генетическую последовательность. Русская парадигма «слушания-прославления», кроме нормативных приведённых корней, то и дело использует, часто фигурально, ловить, схватить, ведать, честь (уловить шёпот, ухватить смысл слов, ведать наставления, честь заветы). Нетрудно догадаться, что корень лов- был исторически основанием для словообразования слов- и слу- (слух-, слуш-). Не вдаваясь в глубины, вот самое простое: слово – с лова, пойманное, выделенное из потока речи; слу(ть) – с ло(w)у, остаток излившегося речью (тут корень лов имеет ещё более древний диффузный облик); слуш- – это сложить словленные слова речи. Как видим, CSV производен и формально, и семантически от SVC (и первый S не обязателен для всех подобных производств). Показательно, что нынешние нормативные значения по происхождению были фигуральными. При этом ошибочно думать, что производность всегда однозначно характеризует позднее происхождение. Нет, объём лексики столь велик, что в современном состоянии смешаны как одновременные (переосмыслены и переоформлены) пласты самых разных эпох (примеры "одновременности" от самой В.В.: «кора/скора», «слизь/склизь», «колыбель/сколыбя»). Так что генетическую зависимость можно установить только в конкретных парах, наборах словоформ, как внутри одного языка, так и в межъязыковых перекличках. При этом генетическая зависимость не обязательно будет соответствовать временной.

Как видим, методологически В.В. полностью повторяет компаративные ходы. С тем отличием, что формулирует все не вполне корректно, но благодаря этому случайно вскрывает алогичные казусы и аллюзивные скачки компаративных выводов. Любопытно, что она периодически догадывается об алогизме компаративного вывода, но его результаты считает своими положительными достижениями (хотя всегда норовит скрыться за авторитетом компаративистов).

Некорректность проявляется и в том, как она работает с привлекаемым языковым материалом. Например, хоть и начала и свела все к корням, она непрерывно говорит о глагольных корнях или вовсе о глаголе «в качестве одного из основных системообразующего фактора в словообразовании любого языка, что является проявлением основного способа человеческого мышления» (с. 1678). Не буду вдаваться в разбор общих заверений (человеческое мышление гораздо разнообразнее и не сводится к предикации, т.е. к сфере суждения; и словообразование поэтому хитрее). Во всей привлечённой ею парадигме корней нет исключительно глагольных значений. От каждого одновременно производились и глаголы, и существительные, самые древние из которых ныне сохранились в преображённом виде: слы – слыть-зло, слыш / слуш – слышать-слушать-слух, слав – славить-слава, слов – (зло)словить-слово. По А. Шляйхеру, в «доисторический период», в древности языки строились «по языковому чувству», не рационально, в неразличении всех элементов и категорий, точнее, по Н.Я. Марру, – в диффузии звуков, форм, смыслов. Если сводить древние смыслы только к глагольной семантике – это значит заранее ограничивать свой поиск лишь современным состоянием языков (а тогда все датировки несовременных событий будут заведомо ошибочными).

Тем более в таком случае нужно бы учитывать в каждом слове звуковые особенности и форманты языка. Однако В.В., придерживаясь «анализа, отстраненного от грамматики», в качестве неразгаданных исторических приращений к корням привлекает и слова, в которых сходство возникает и за счет других живых формантов (корней, приставок, суффиксов). Например, выделяет любимый формант корня CCVS в лат. ausculto («слушать внимательно, культурно»), объединяя часть auris-ухо (< aus-, т.е. уш-) и корня cult-io (обработка, культивация). Да, составной характер слова не совсем на виду, и не сразу заметишь формно-семантические сходства auris-ухо-слух, aura-воздух,  audio-слышать, oratio-речь с русским орать-ор (ср. др.-греч. οὖς, лит. ausìs, лат. àuss, н.-луж. hucho, укр. вухо, англ. ear, нем. Ohr). Но ведь работа по выбору и формализации слов для статистической обработки как раз и должна была состоять в анализе структуры слов-кандидатов. На самом деле В.В. вовсе не анализировала ни корни, ни звукосочетания, ни семантику (т.к. она задана, является самотождественным основанием отбора только особых предписанных сходств). Поскольку на самом деле занимается никак не фонологией, а только предданными (в словарях) букворядами, формализациями. Противоположное подтверждение: «Можно найти во французском языке "родственника" нашей "сколыбе", а не "колыбели" - osciller (колебаться)» (с. 1707).  Да, запись слова по латинскому прецеденту (oscillum-качели) и впрямь родственна формализации. Но французское звучание [оссили] позволяет совсем другие сходства. Какие именно – можно выяснить, только производя правильный анализ слов разных языков: не формализованный (по внешнему сходству сочетаний букв заданных семем), не компаративно-«фонологический» (по закономерным соответствиям фонем и подгонке алофонов сходных лексем), а формно-семантический (по неслучайности соответствий формантов и сем одной предметной зоны с выявлением фактических-закономерных превращений лексем в разных системах).

К слову сказать, можно на таком основании довести разобранный пример до закономерного завершения. Рус. ухо, очевидно, произошло из той же диффузии слушания – сл-ухо. Тогда по сложности звуковых (позже письменных) и смысловых превращений легко образовать (используя лишь упомянутые формы) последовательный ряд фактической эволюции словоформ «уха» (в скобках даны намёки на ситуации письма, а написания в кавычках): слуш / слух – слухо – вухо – hucho – ухо («оухо» > оушь-ушаса, авест. uši) – οὖς [ус] – ears [ыэ|с] – ausìs [усис] – àuss [аус] – aus(culto) (austere-строго / уш-дёры, уш-оры) – auris / Ohr – «ear» [и|]. В целом это ряд относительной хронологии и «генетического» превращения форм (к примеру, хорошо видно, что англ. форма ед.ч. ear и (пере)написание были поздним переосмыслением и переразложением-усекновением «греческо-англской» диффузии на основе уже сложившейся парадигмы английского числа в ингевонский период исхода от германского влияния). Точно просматриваются моменты начала письма (ст.сл. оухо) и начала образования (русско-латинская диффузия). По ним же можно приблизительно осознать и абсолютные даты. Письмо появляется задолго до древнегреческих памятников второго тысячелетия до н.э. (т.е. до микенских с Крита), образование – гораздо раньше римской лингвы (классической латыни) 3-1 вв. до н.э.

Нужно отметить, что этот ряд нельзя было бы вывести уверенно, если бы не было под рукой статистики В.В., прямо подводящей множество одинаково выглядящих форм и вариантов к одному семантическому типу слышания. Несмотря на то что её типология формантов неточна, полна произвольных наблюдений и выводов, в силу того, что она обширна, неизбежно выявляется весь комплекс значений сопричастных форм. Как и было заявлено, значения полностью остаются в кругу русских прототипов. Это значит, что настоящим предметом работы является не эволюция языков, не историческое словообразование, а (вне сознания В.В.) выявление мотиваций, прежде всего соотносительных, межязыковых. Хотя логичнее было бы прежде суммарного вывода мотиваций с последующим распределением по типам формантов сформулировать их для каждого языка по отдельности. Сложность ещё в том, что мотивации (внутренние формы) обычно путают со значениями (лучшие объяснения см. у А.А. Потебни). Несомненно по межъязыковой типологии, что склав- (сколот-) – вариант слав-, но никак не синоним (и Рожанский точно поясняет производность вариантов по произносительным навыкам иноземцев – с. 1779). Внутри каждого языка совсем разные мотивации (которые не только поддерживают местную редукцию, но, может, прямо её вызывают). И если В.В. точно указывает латинскую или немецкую мотивацию склав-, то даже не задумывается о собственно славянской (по условию она ведь тождественна слав-). Поэтому огромный массив информации (сколоты, с кола, осколы, кельты, галлы, голяды) просто отсекается.

Сама В.В. полагает, что делает информационный анализ, сравнение формализаций звукостроя (по фактам – буквостроя) глаголов разных языков. Но этому противоречит прежде всего аппарат анализа (некорректное пользование терминами корень, слово, глагол и т.п.). Или попытки считать одно древнее другого (надо установить до формализации, что корни разных языков имеют именно такую генетическую связь). Нужно не только некритично перенимать компаративную буквенную типологию, ошибочно считающуюся исторической эволюцией, передвижками звуков на основе неизменных значений во всей истории, но и задуматься о подлинных закономерностях того, как происходит под влиянием текущего переосмысления и перенаписания изменения не только произношения, но и переразложение слов, грамматических и лексических систем. Если даже посчитать статистику формализаций верной, то  остаётся проблемой, что мотивации не устанавливаются, не выясняются в каждом случае конкретно, а предписываются по установке, по предзнанию.

В завершение коснусь и некоторых важных деталей. По логике этих основных закономерных недостатков (подражания компаративистике) и достоинств (массового сравнения форм на основе семантического шаблона, своего рода семантического примитива, универсалии) в работе В.В. выведены и конкретные толкования главных самоназваний (по крайней мере, в направлении). На их примере хорошо видно, что такой подход даёт и произвольное, и слишком куцее решение.

Мотивации имени славян я уже коснулся, хотя свою не предлагал. Более детально поясню принцип ее выявления при том, если действовать без всяких заданных теорий, а опираться исключительно на здравый смысл и логику языка (именно так и нужно выводить мотивации, что известно, по крайней мере, начиная с Гумбольдта).

Все имена, включая имена персон и народов, первоначально происходили от конкретных предметных народно-этимологических обозначений и признаков, а потом переосмыслялись в соответствии с изменением ситуации. Это хорошо видно по любым видовым именам, сохранившим чистоту народной этимологии (не важно, какого периода): пёс – пасущий, пас (именно так в сербском), бык – бегущий, морковь – маркова(я), грязнящая, лук – растущий лучами, Mel – Мил-ый, симпатичный, Юрий – юрый, юркий, украинец – окраинный, помор – по берегу моря, москвич – рождённый в Москве. Но чем современнее ситуация или предмет именования, тем более отвлечены от предметности сами имена и принципы именования (бензин, менделевий, Марлен, юзер). Предположение этимологий от абстрактных, тем более умозрительных признаков неверно в отношении маленьких групп на ранней стадии. Так, В.В. возводит болярин  к «глубокоуважаемый». Но форманты слова имеют совсем другое явное значение: более ярый, больший, древний, сильный, именно за это более уважаемый. Сначала предметное свойство, потом признак. Зато совершенно нормальны отвлечённые наименования в поздние периоды языка, для называния каких-то больших общностей. Славящие – имеет религиозные коннотации, славные-известные – социально-политические, славные-уважаемые – этикетный, словные – естественно-органические.

В этом ряду славящие – самое позднее значение. Если задуматься, оно вообще не имеет выделительного качества. Т.к. любой верующий что-то славит. Но несомненно, как собственная народная этимология, самооценка, значимый признак она возможна и необходима. По модели Вакула-кузнец, Данила-мастер, человек-амфибия. Славные, известные-уважаемые – более простое и массовое по модели номинации, но оно может иметь только ситуативно-ценностную значимость в конкретном социуме.

Наоборот, любые мотивации, связанные со словом, намекают на предметность деятелей, пусть и очень экзотическую, умственно-надуманную (что лишний раз указывает на высокую сознательность выбора термина). Но если толковать просто, как словные, обладающие словом, то это и не смыслоразличительно, как и все прежние определения, и бессмысленно (все люди обладают словом, отчего и не может быть оппозиции немец-немой, это поздний фантом). Замечен признак, но не указана суть свойства. Сама форма слова «славяне, словяне» сложнее, чем просто словный (славящий, славный). По примеру Фасмера возводить к имени (Днепр) Словутичь  – просто не воспринимать даже формы этого русского слова, производного от словичей-славян как телескопическое слияние (словы-отич, слович-отич, т.е. Днепр-отечество славян). Связывать, по видимому современному суффиксу, с обозначением места (типа иркутяне, датчане, земляне, горожане) – противоречить сути этого именования, т.к. славяне – заведомо общее, а не местное имя. Следовательно, оно возникло тогда, когда суффикс имел и другие значения. Язык и сохраняет совсем другие семантические истоки (намёк на материал, образующее вещество предмета: бурьян, тимьян, костяника, поляна, топчан, чекан, стакан, баран). Тем более если вспомнить более сходные формы: болван, мужлан, гулёна, крестьяне, христиане (и поддержка архаичности словообразования в бонвиан из франц. bon vivant). Исторически суффикс ван  / вын /лан / jан / ан. Болван – это боло-ван, вынутый из боло, рождённый, произведённый из круглой глыбы. Как бурьян – из бурого и пыряющего стебля, а крестьяне и христиане – от тела Христова, так и слов-вены – выны, отобранные не столько по венам (кровному родству при рождении), сколько по словесным способностям, по словесному вено. Чтобы так, по этим признакам назваться, нужно обладать исключительными знаниями и опытом в деле народорождения и культивации племён, включая их обустройство на земле и материальное кормление. (Суть дела в имени славян и исторический контекст возникновения восстанавливался мною в статьях «Имена славянских народов», «Из углов историографии».)

Для установления смысла имени ариев В.В. тоже опирается на стандартные словари. Казалось бы, она понимает, «семантика «знатный/свободный» определённо вторична. Она является семантическим переосмыслением каких-то более конкретных первичных действий… Это способ привязать термин к высшим кастам, «господину» и «хозяину» (с. 1721, 1722). И тут же довольствуется не социальным, но лишь более нейтральным абстрактным признаком, совсем не предметным действием. «Отложив в сторону высшие касты, господ и хозяев, мы получаем набор "комплиментарных" эпитетов, отражающих: "хорошую репутацию" (почтенный, уважаемый, благородный, честный и т.п.), "образованность" (мудрый, осведомленный, знающий). В таких значениях Arya использовалось в источниках в качестве обычного прилагательного. И все это, как минимум, синонимы наших "слава" и " слово"» (с. 1723). Таким образом, этимология «ариев» возводится к той же модели, что и «славяне», по «общему принципу наименования людей от такой семантики»  восхваления (с. 1725) (по формам CVS – через har-). Опять признак считается достаточным для обозначения целого предмета со многими свойствами. Несомненно, уважаемый – не обязательно знатный господин. Но знатный – так или иначе уважаемый (образованный) человек (деятель). Оба признака абстрактны и не имеют прямой причинной зависимости один от другого. Но, как замечено, они являются признаками деятелей. Отделить одних деятелей от других по принципу уважаемости можно только ситуативно, одномоментно. Чтобы такой признак закрепился в качестве имени группы или народа, вопреки мнению В.В., требуется как раз столетнее социальное нормирование, в том числе прославление уважаемой касты. Но сами по себе эти механизмы нормирования, закрепления имени в обиходе народа (и тем более – в научном обиходе в качестве родового термина), не имеют никакого отношения к происхождению формы и семантики самого слова. Это всё сопутствующая, по Г.О. Винокуру, поздняя этнография (психология, политика, культурология). Провозглашённая на основе этой типологии «возможность оценить время и место происхождения названия Arya» абсолютна мнима.

Учитывая, что подобное слово уже в древнейший период было близко к этнониму у многих народов (у предков индийцев, иранцев, армян, арамеев), момент образования слова уходит слишком в далёкую древность, чтобы установить этимологию по письменным источникам, тем более современным. Например, тот же санскрит, который В.В. приводит в качестве решающего аргумента, позволяет самые разные варианты (если исходить из тех же компаративных усекновений, приращений, метатез): от araṇya-лес, ártha-дело, gaurá-рыжий, rājā-раджа, vará-отборный, избранный. Но все такие фантазии без предметного контекста просто домыслы. А их уйма. Странно, что В.В. вовсе не упомянула версий предметного происхождения: друг, родич, братство, кочевник, пахарь-орий. Кстати, последнее (арий-орий) было бы самым подходящим как основание всей более поздней парадигмы славности-знатности-господства. Ведь силой земледелия это всё и происходит. Санскрит опять же даёт для этого прекрасный повод: har-брать, держать (перфект jahā́ra), kar-делать, karṣ-пахать (аорист ákārkṣīt). Легко можно вывести ряд превращений форм и переосмысления от архаического собирательства (har) к земледелию (через диффузию karṣ / vará / ártha) и господству (rājā). Но чтобы такую работу проделать правильно и грамотно, требуется анализ и сравнение форм и семантики очень большого числа древних языков. Тем не менее заранее ясно, что земледельческая парадигма в самоназвании народа могла отразиться только в момент становления земледелия как доминирующей формы хозяйствования (древнейшие центры земледелия, датируемые десятком тысяч лет назад, как раз в Индии и Малой Азии).

Как было заявлено с самого начала, и самоназвание русь возводится к той же парадигме слушания (прославления). Понятно, что по формантам нет никакого труда подвести это слово к какой-то формализации CVS через посредство арий. Да и от всяких руш, рыска, урус, орос, арису, хрос в источниках просто рябит. К сожалению, В.В., как всюду, не сравнивает формы и внутренние мотивации разных языков, а просто мифологически отождествляет разные формы и навязывает всем одну заданную мотивацию.

Однако в данном случае В.В. не отождествила, а, наоборот, различила одну форму – решила, что «русь и руска не имеют общего происхождения»: «Из «руяне» получится земля Руска, а жители ее Русци или Русти в зависимости от славянского диалекта. А вот из «русь» нельзя было получить Руска, а только Русьска» (с. 1761). Таким образом, она различает исконное Reu (hreu) как синоним к арии (от него Ру-ска) и производное, переосмысленное и переоформленное (через иноземцев) русь. Хорошо, что не заимствование (стоило бы тогда ниспровергать Фасмера).

В качестве подтверждения В.В. приводит ряд доводов. Часть чисто «фонологических», на основе чего она выделяет формант ру- в руска. Например: «С точки зрения фонетики непосредственно из названия ругов название русы не получается. Наоборот тоже» (с. 1754). Честно сказать, у меня это заявление вызывает полное недоумение. Вполне себе массовое регулярное палатальное соответствие (пусть и не прямое), хоть моноязыковое, хоть межязыковое. Бог – бох – бок – боже – бозе. Друг – друже – друзи – латш. draugs. Пол. gwiazda – звезда – латш. zvaigzne – казах. жұлдыз – санск. jyótis – тадж. ситора, греч. αστέρι – итал. stella – нем. Stern. Англ. ginger – фр. rouge – исп. rojo – итал. rosso – рыжий – русый – рысий. König – князь [кн`ac`] (княгиня) – пол. książę – кнессет. Но подобное то и дело происходит из-за путаницы и переинтерпретации графем, например, кирилловских и латинских: рус – ruc – rug – руж; rus – руз – руш – ruz – руц. Или разных традиций чтения букв: c = к, ц, с; g = г, ж, дж, д; р = r, п и т.д. Таким образом, легко переуслышивалось и переписывалось по любому усмотрению и местному навыку. Куда откуда переносилось и как искажалось – всегда нужно анализировать конкретно по сравнению форм и мотиваций. Поскольку руги-русы известны только по древним источникам, а писались они в них как попало, то прежде сравнения этих двух, необходимо провести полномасштабную сверку всех вариантов, чтобы восстановить мыслимое в них произношение и значение.

Другой аргумент – «анализ грамматики» в разных языках, в том числе в ПВЛ. Например, в чеш. словах ruština-русская, polština-польская, slovenština-словенская отделение одинакового суффикса št указывает, что корня rus нет. Хм, почему-то В.В. не показала, что и в самом чешском čeština «нет» корня чех- (ср. и český-чешский, čeští-чешские). А стоит только заглянуть в чешский словарь, как увидишь, что там, в отличие от русского, большое количество редукций, стяжений звуков: krčit – морщить (=корчить), když – когда (же), šťasten-счастлив, drzy-дерзкий. Но и в других языках то же. Noreg-Норвегия считают произошедшим от norre-weg (северный путь) Sverige-Швеция – от svear-rige (свеев страна). Ни норда, ни вега, ни свеев, ни райха в словах прямо нет. И в русском обычное дело стяжение звуков одного типа образования на стыках морфем, что сохраняется в разных вариантах произношения и даже написания одних и тех же слов: досчатый-дощатый (куда делся корень доск-?), хлёстче-хлеще, рудской-руцкой, большевистский-большевицкий, взрастить-взращённый-взрослый. Подобно тому и искомое слово существует в разных формах прилагательного: рос и рус (кр.), русьи, русии, русские (руски), росские (роские, роски, видимо, тоже ру-ск-и, ро-ск-ие), руснии, российские, расейские. Тем более в древних русских источниках каких только написаний ни встретишь, включая титлованные, когда слово вообще могло быть записано одной-двумя буквами (бъ – бог, ру – русь) (то, что В.В. вспоминает в Радзивилловском списке РУ с припиской сверху титла  С, на то есть семантическая причина, см. «Варяжский ответ. Знаки, буквы и суть в легенде о призвании варягов» – https://inform-ag.ru/publications/347/).

Есть там и написание «рустие» (люди), якобы доказывающее ру-, а не русь. «В ПВЛ - князья, и люди, и сыновья, и ладьи были рустии. А вот один князь будет рускый» (с. 1758). «Наличие двух притяжательных «взаимодействующих» суффиксов sk/st в славянских языках и способы их использования в древнерусском языке указывают на то, что варианты «Руска земля» и «рустии люди/князья» в ПВЛ использовались сознательно, в них сознательно нет корня rus-» (с. 1759).

Ну это равносильно, как оспорить, что росток и рослый, ведать и (бог) весть, вить и вью одного корня. Тем более, что в основе этого вывода явное недоразумение. В ПВЛ (я специально перепроверил Лаврентьевскую летопись) употребляются оба варианта суффикса и для множественного числа:  Новгородьстии-Новгородьскъıх, Рязаньстии-рязаньскыи кнѧзи,  Киевстии, Муромьскъıѣ, рустие, русстии, русьстии люди, кнѧзи Русскъıѣ, Русьскъıм, боярьстии и болѧрьскае села. По употреблению, если проанализировать контексты, в ПВЛ русь и руска и проч. – тождественны, взаимозаменямы и взаимодополнительны. Если оценивать по количеству, то во мн. ч., действительно, преобладает -ст-. Причина проста. Отличия грамматико-стилистические.

Полноценного русского суффикса -ст- сейчас просто нет. Хотя его реликт сохраняется в других суффиксах (каменистый, гористый, глазастый), где суффиксация случилась не от основы, а от форм мн.ч. Суффикс числительных (двести, триста), являющийся переразложением ста, тоже служит индикатором постоянной множественности. Несомненно, что эта мотивация множественности ещё очень хорошо чувствовалась и обозначалась тысячу лет назад (парадигма числительных сложилась только к 18 в.). Если осознать, что сам суффикс -ст- по происхождению поддерживался (или даже являлся заимствованием) из византийского среднегреческого письма, то дополнительно будет понятен и высокий пафос такого выделения множественности, мира, коллектива в противовес персонам.

Итак, фантазия В.В. в языковом отношении не имеет никаких оснований (поэтому нет необходимости обсуждать притянутые за уши историографические и генетические корреляции). Но легко понять, что сподвигло её на эти нестандартные домыслы. Дело в том, что внятной мотивации рус- нет ни в одном учёном трактате. И даже в русском словаре какая-то несказанность. Сходные корни будто бы не имеют ни малейшего единства в значениях. Увязывают с русый, роса, рос (рост, ращ), реже – раз, рыж, рысь, рыск, раж, руш(ать). Большинство мыслеформ можно притянуть к имени народа только фигурально (чистые, как роса; ражие-рослые-рассеивающиеся-расселяющиеся; рыскающие, хищные, как рыси; разрушающие; ра-сеющие). Только первый, самоочевидно подходящий по предметности признак (русый, метафорически тождественный рыж и рысь), может, в самом деле, быть самоназванием (или даже экзонимом) (тем более, что есть краткая форма рус) – русые, рыжеватые, т.е. светлые окрасом кожи и волос люди. Если механически добавлять значения – русые люди с суровым резким характером, образом жизни и поведения. Получилась вполне себе узнаваемая мировидческая мифологема, обычная и у нас самих, и у иноземцев.

На самом деле русых очень много. Выделительным этот признак может быть только по расовым параметрам: русые, белые на фоне чёрных и желтых (к этому сводится, например, идея Ю.Д. Петухова). Но, как известно, расообразование началось десятки тысяч лет назад. Мало того, кажется, что невозможно допустить, чтобы какой-то народ в какой-то эдакой древности выделил себя по этим признакам, а потом поддерживал и культивировал их. Это же явный расизм. А по компаративным установкам не могло даже быть языка, фиксирующего такие смыслы. Тем более нет и не может быть никаких свидетельств и письменных источников, сообщающих о таких чудесах (на самом деле, если правильно читать памятники, есть что-то не только о давних временах, но и древнейших, см. «Зашифрованная история. Направления научного подхода к реконструкции истории и языков с помощью «Влескниги». 2013. 220 с. – https://inform-ag.ru/publications/14/).

Но по-настоящему исследовать и узнать суть событий той эпохи можно только по языку, источнику и свидетелю, сохранившему в себе все древние превращения. А это можно сделать только силой правильно и логично устроенного языковедения.

Это значит пересмотреть установки и приемы нынешней лингвистики (я это проделал многократно, специально  теоретически – «Модель историко-языковых реконструкций – https://inform-ag.ru/publications/209/). Для начала нужно хотя бы осознать подлинную глубину и полноту, т.е. пределы компетенции  лингвистики (в подмогу Гумбольдт, Потебня, Шухардт, Бодуэн де Куртене, Трубецкой, Уорф, Бахтин, Апресян и многие другие). Ныне, как я замечал, все смежные разделы разрознены, даже если брать их не в усечённом, а в максимальном исполнении: лексика (не дифференцирующая звуки и фонемы, только лексемы, семантику словоформ, как словарь, в том числе в их эволюции – переосмысления и переразложения), (морфо)фонология (анализирующая позиционную и историческую изменчивость звуков и фонем словоформ на основе условной неизменности, заданности лексем), глоттохронология (являющаяся только статистикой употребимости лексем в языке в их условно заданных, неизменных звучании и значении).

Реальное развитие лексики (путём переосмысления, вызывающего переразложение и последующие автоматические закономерные звукопередвижки из-за морфосемантического сдвига) зависит от изменений предметной реальности человечества (Wörter вослед Sachen), а не от типовых звукопередвижек (из-за особенностей артикуляционного  аппарата и психостроя устойчивых, надысторических коллективов).  Стадии и моменты развития лексики не могут быть учтены по звукопередвижкам (т.к. они всегда и постоянно повторяются в типовых звуковых и семантических контекстах) и не могут быть исчислены по замене слов в словаре (лексикостатистически), потому что такая замена происходит не автоматически, не по собственной воле языка, а под давлением нормирующих социально-политических обстоятельств.

Если соотнести с конкретной работой В.В., которая может быть полезна только на старте, то понятно, что анализ лексики и должен начинаться с анализа мотиваций (т.е. с выявления осмысленной вещности самого слова, слововещи). Она – ключ ко всем фактам и явлениям языка. Но абсолютно ошибочно отыскивать мотивации какой-то конкретной словоформы в сравнении разных языков, а тем более по компаративным установкам или историографическим прецедентам (по сути, мнениям древних свидетелей) или машинным формализациям. Установив внутренние мотивации в разных языках по их собственным словарям, только потом следует их сравнить, чтобы отсеять случайные аллюзии и выделить совпадающие смыслы, позволяющие генерализовать фактические формно-семантические тождества (не закономерности).

Для примера к русскому словарю привлеку, по подсказке В.В., ещё шведский словарь. Не мудрствуя, беру массовые виртуальные словари, https://ru.glosbe.com, https://classes.ru/, транслитераторы, произносители (абсолютной точности в них порой и нет, но для примера достаточно и приблизительности). Сначала список сходных форм с их нормативными значениями. Ryss [рысс] – русский,  rysk [рыск] – русский, по-русски, Ryska [рыс-ка́] – русский язык, Ryssland [рюссланд] – Россия, rysa (имперф. rös) – дрожать, ryslig – ужасный, rysning – содрогание, дрожь, rysare – фильм (книга) ужасов, rysja – вентерь,  rus [риз] – опьянение, rusa [ри-са] – бросаться, ruskig ужасный, ruska ветка; трясти, rusin-изюминка, russ [рюсс] – лошадь, rusk [рюск] – ненастье, rusta [ру-ста] – вооружать, снаряжать, rus [рюс] – варяг (русь). Детально не касаясь странных коннотаций (рус произносительно и письменно ассоциируется с дрожью, ужасом и вообще с изменённым состоянием разума и вещей), не трудно заметить произносительную разнослойность лексики, когда сходные значения рус даже оформляются через разные буквы или хотя бы разные отзвуки (полезны были бы уточнения носителей шведского произношения). Самое современное, конечно, [рюс], в текущем европейском произношении и значении означающее варягов и Русь. Самое экзотическое [рысс`], по звуку точно ассоциирующееся с русским рысь. Между – какое-то культуртрегерство, передача технологий и культур (зерновое брожение, снасть, изюм, если они не случайно увязаны со звукосмыслом рус, как, скорее всего russ, от hross < horse), бытовой контакт. Всё среднее вполне нейтрально проявляется в названии русского языка заимствованной славянской формой краткого прилагательного. В итоге название русских созвучно формам, которые представляют русь ужасной рысью, дающей кое-что, но мало, зато требующей напряжения всех сил для сопротивления и освобождения. Тоже вполне узнаваемая современная европейская мифологема.

При соотнесении её с русской парадигмой выясняется минимальное тождество. Русское фигуральное значение-признак «рысь (рыжая кошка)» поддерживается полным произносительным шведским вариантом русского рысь со значением «русский». Шведское рюс-варяг на языковом уровне тождественно тому, что у нас бытует в массовой идеологии, устроенной по мифологеме варягов руси, но переосмыслено с обратными коннотациями (варяги – это шведы-руотси). Совершенно очевидна взаимодополнительность форм и мотиваций двух языков, указывающая на нижний и верхний пределы их контакта и взаимодействия во времени. Верхний устанавливается точно (последние 500 лет). Нижний предполагается раньше действия Великого Волжского пути (через русь доставляющего экзотические продукты на север), раньше зернового хозяйства (по крайней мере, некоторых видов) в Скандинавии. Приблизительные даты легко установить. Если первое тождество несомненно и стопроцентно сообщает о реальном названии русских в моменты их со шведами полного взаимопонимания (благодаря тогдашней близости лексики языков и взаимопонятности произношений, не важно почему), включая и поздний мифообмен (хорошо документированный), то остальные особые сближения предположительны, не обязательны (их неслучайность может быть количественно подтверждена, если найдётся ещё множество подобных сближений по другим словам и предметам, историографии, археологии, геногенеалогии; можно сказать, по методике массового сравнения Дж. Гринберга, если избегать его механистичности). Думаю, не будет совсем непонятным, почему возможно что подлинное древнее имя русских – рысь. Это распространённая древняя практика называния себя (персоны, клана, народа) по имени животного (тотем). До сих пор сохранилось большое количество имен собственных, прямо являющихся видовыми именами зверей (рус. Лев, Галка, Карп, Хорь, Миша-мыша, переосмысленное в медведя, Лана-лань). Почему именно это животное – нет смысла обсуждать фактологию, т.к. важнее сначала понять лингвистику. Прямых свидетельств не может быть вовсе. Как и с ариями, главным источником является язык (языки). Последовательность ключевых действий я уже сообщил. А самое главное для начала то, что сам факт такого именования, тотемного по принципу, указывает на невероятную древность каких-то наших предков. Думаю, это не десятки, а сотни тысяч лет. Понятно в связи с этим, что речь не может идти о нынешнем генетическом подвиде сапиенса сапиенса, тем более какой-то современной гаплогруппе. Но обязательно речь идёт о каком-то языковом состоянии, сродном нынешнему русскому языку. Как это возможно, самое теоретически короткое, иллюстрированное языковым материалом объяснение см. «Число как мировидческая модель языка и истории (Система русских слов счёта в сравнении с другими в исторической и этимологической последовательности)» – https://inform-ag.ru/publications/210/.

Как бы ни казались эти наблюдения зыбкими, это единственный рациональный способ работы со сферой языковой семантики, включающей и все остальные приёмы освоения языка. Абсолютно ошибочно массовое представление, что в семантике можно делать всё, что хочешь, что в ней рулит произвол и прихоть. В сфере семантики работает прежде всего логика. А она является органоном и всех наук. К сожалению, последние 150 лет из-за взрывного количественного роста наук и замены логического вывода позитивистской скоркой (ускоренным ложным выводом, экономией мышления) система образования устроена так, что логику практически никто не изучает систематически, только случайно. В результате доминируют не истины, а предрассудки, в которых «тьма низких истин» слилась с «нас возвышающим обманом». Именно поэтому в каждой сфере накопилось большое число законченных фактов, теорий, авторитетов и репутаций, на поверку мнимых. Как раз ими все пользуются как самоочевидными истинами и правилами, по ним, как по индикатором, устанавливая принадлежность к клану, междусобойчику, в случае несовпадения индикаторов полностью блокируя научное общение. Да что там – даже любой разговор в рамках приличий.

Тем большим препятствием на пути настоящей научной работы является прежде всего ложная завершенность современной науки, которая не желает знать ничего, кроме своих любимых установок и значений. Тому есть, увы, серьёзные практические причины. Поскольку они усреднённые, конвенциональные, только они и позволяют выживать в недееспособной служебной иерархии и в неконтактном обществе в ситуации его затянувшегося нестроения. Кусок хлеба дороже не только истины, но и платонов. Зато настоящий друг всегда порадеет родному человечку: "Да будет проклят правды свет".

---

Книга по этой теме, добавленная для продажи:  "История с Клёсовым. Методологические наблюдения о естественнонаучных основаниях реконструкции истории. 2016-17, 60 с."