В связи с обнаружением в текстах рубежа эр с камня Свингеруда (Пазлы рун – https://inform-ag.ru/publications/431/) древней северной нормы шепелявого С (=Щ) для русского языка той поры (ос/щ/ь, руджь-рудзь-рущь-русь, межа-медза-меза, вес/щ/ь-всякий, вес/щ/ь-деревня, веха-вешка) потребовалось сделать проверку, насколько вообще такое произношение соответствует его истории.

Орфоэпически в русском языке речевые позиционные редукции и замены С-Ш / Щ нормативны: сшить-шшить, счастье-щастье (шчастье), с щитом – щщитом, сейчас – щас. Таковы же и исторически обусловленные чередования: коса-кошу, сухой-суша, треск-трещать, блеск-блистать-блещу. Хотя постоянная шепелявость, в отличие от английского или французского произношения, является аномалией, в местном опыте встречается почти всё, вплоть до неразличения свистящих и шипящих в северных говорах (десять-дещять, сено-щено, шуба-суба, щука-сюка, пришёл-присол, грошик-гросык) (Pyccкaя диaлeктoлoгия. M., 2005 – https://www.textologia.ru/russkiy/russkaya-dialektologia/vokalizm-konsonantizm/soglasnie-sh-zh-v-dialektah/2478/?q=463&n=2478). Наиболее наглядна логопедическая скороговорка: щла  щащя по щоще и щощала щущку. Любопытно, что в украинском, белорусском, польском и т.д. языках русская речевая или диалектная орфоэпия с той или иной последовательностью реализована как орфографическая норма (щастя-шчасце-szczęście; спица-шпиця-сьпіца-szprycha, нем. Speiche-спица, слюб (брак)-шлюб-ślub, нем. Schluß-заключение (с почему-то случайной похожестью эсцет на бету); усе, увесь-wsze, wszyscy, нем. jedes-каждый / всякий; если-якщо-jeśli, нем. es-есть (оно / это); сабля-шабля-szabla-Säbel; сановный (уважаемый)-шанований-шаноўны-szanowny, нем. schön-прекрасный; пол. oś, miedza, Ruś, венг. orosz, англ. Russia). Кроме С-Ш, СЧ-Щ обычны переклички и СТ-Щ, СП-ШП, Щ-Х-Ц-ДЗ, что подтверждается и другими видимыми нерегулярностями (дождь-дощ-deszcz, защищать-захищати, zachęcić-побудить, похищать-викрадати-zakosić; весь-деревня, пол. wieś, гот. weihs, wehs, лат. vicus, исл. vik-бухта; вага-важить-вѣщи (`весы`)-вѣс-вещь `весомый предмет`).  

Однако история русского языка, хотя многие диалектные особенности отражаются в памятниках так же (посъли-пошли, полъ цетвертѣ, рушане-русяне), как минимум в отношении приведённых примеров шепелявости, частью другая. Проще всего это увидеть по новгородским грамотам, в специфической «бытовой» (безъеровой или одноеровой) орфографии которых, как считается, проявляется древняя, «праславянская», по А.А. Зализняку, специфика северо-западных русских и славянских норм. Например, по одному яркому образчику того, что называют древненовгородским диалектом – употребления непалатализованного Х там, где по древнерусской норме должно быть С. Зализняк: «В  наддиалектном  древнерусском  эффект  второй  регрессивной  палатализации вполне регулярен: цълъ, цъдити, съръ, съдъ, на руцъ, на нозъ, къ сосъ, дъвъ ръцъ, друзии, мози, съцъте  и т. п. В вост.-новг. зоне вторая палатализация тоже осуществилась, но, по-видимому, очень рано началось выравнивание основы, которое вело к постепенному устранению данного эффекта на стыке основы и окончания»  (Древненовгородский диалект. М. 2004, с. 44, далее ДНД – https://inslav.ru/images/stories/pdf/2004_Zalizniak_Drevnenovgorodskij_dialekt.pdf). В древненовгородском диалекте обычны кел-цел, кедить-цедить, хер-сер, замъхатись-замешкаться, въхо-всё. Хотя, как сказано, такие формы не исключительны и встречаются вперемежку с нормативными, наддиалектными формами.

Особенно многочисленны примеры с местоимением весь. Известная практика грамот для него вполне обобщена Зализняком: «Имеющийся ныне материал берестяных грамот (с дополнениями из других источников) таков. XII: в[ъ]хоу 736а, въхо 893, 818, [в]охо <въхо> 944, отъ въхоъ 850, въ въхъ 806,  къ  вьхемо  <-ъмъ>  87,  вохе  <въхъ>  670;  также  подскобленное  вхоу  в  стихираре 1157-64 гг.,  отмеченное В. В. Колесовым  (см. Мещерский  1969: 93),  и  овхо  `совсем, полностью` в одном из списков «Вопрошания Кирикова»  (Смирнов  1912: 267), обнаруженное А. А. Гиппиусом.  Конец XII - нач. XIII: вохе (= <въхъ> или <въхе>) 437, вохо  <въхо>  439;  также  вхоу  Варл.,  вхе  полъ  (с  подскобленным  х)  в  Синод.  НПЛ [1217].    XIII: вохь  <въхе>  351, вохо  390,  вхого  211.    XIV: wт хого  463,  [wт]  в[ъхо]...  184, вохо 100, вохи 497, со вхим[и] 492, на вхыхъ 359.  XV: въхъ (В. ед.) 297 (?); также вохъ (В. ед.)  в  пергаменной  грамоте  1412 г. (Д 40).  Кроме  того,  известен  топоним  Вховежъ  (производное  от имени  *Вьховъдъ),  деревня  в  Дубровенском  погосте Шелонской  пятины,  близ  границы  с  Псковской  землей  (НПК,  V:  671);  эта  же  самая деревня в НПК, IV: 197 названа Всевижъ (и < ъ) (Андрияшев 1914: 431), тем самым этимология здесь вполне надежна… В берестяных грамотах XIV-XV вв. основа в(ь)сí- уже преобладает над в(ь)х-. Таким образом, в живом др.-новг. диалекте раннего периода, по-видимому, полностью господствовала основа вьх-» (с. 46).

Замечу, что Фасмеру пятидесятью годами ранее был известен только один случай Хутынской грамоты. Но и тогда по теории он был уверен, что «фонетически возможно только праслав. *vьxъ, *vьxa, *vьxo» (ст. Весь словаря). Теперь фактов довольно много, и даже количество говорит, кажется, о правильности вывода. При этом апелляция к топонимам, хоть по-разному, но якобы с очевидным смыслом отображённым в разных памятниках, сама по себе ошибочна. Мало ли что казалось тому или иному новгородскому писцу книг с его текущей образованностью. Не стоит его народную этимологию одного исторического момента принимать как свой общий надёжный вывод. Как я замечал в «Пазлах рун», средневековые писатели, уже не понимая Вховежъ,  просто переосмыслили древнее название перворубежной вежи, сторожевого пункта при границе.

Базовые факты, а это прежде всего берестяные грамоты (по обнаружению однозначно подлинные, неправленые), конечно, нужно проверить. Можно следовать в проверке списку Зализняка, по датировкам грамот. Но это не принципиально, т.к. существенных изменений в употреблении на протяжении трёхсот лет не было. Хоть в самом деле форма вьх-  исчезает к 15 в., это было следствием прежде всего постепенного исчезновения самого факта грамот и новгородской «бытовой» грамотности (по волевым, административным причинам, т.к. именно тогда Новгородская земля решительно была введена в Русь и в её стандартное образование той поры). Однообразие древнего письма тем нагляднее, что вех- и весь встречаются в одних и тех же текстах как в 12, так и в 15 вв. Сама по себе совстречаемость разных диалектных написаний-произношений одного слова в одном тексте у одного наивного автора невозможна. Обычно её и объясняют тонкими стилистическими причинами. Но тогда это должно свидетельствовать не о бытовом, а литературном употреблении. Что в свою очередь вообще исключает наивную диалектную прямолинейность выражения.

Как разрешить это противоречие, что было на самом деле, можно разобраться только после внимательного чтения и лексико-семантического анализа конкретных текстов. Каждый берётся с сайта «Древнерусские берестяные грамоты» (http://gramoty.ru/birchbark/document/list/) (восстановленный текст, перевод – всё по Зализняку) и для начала по необходимости делаются уточнения. Никакого исчерпывающего системного исследования я не провожу. Наоборот, для обнаружения реальных проблем делаю наиболее простой и краткий срез чтений, полагаясь на исключительно общепринятые школьные сведения, наилучшим образом суммированные Зализняком.

 

12 в.

№ 87. ѿ дрочке ѿ папа пъкланѧние ко демеѧноу и къ мине и къ ваноукоу и къ вьхемо вамо добре створѧ… `От попа Дрочки поклон Демьяну и Мине и Ванку и всем вам. Пожалуйста, …` {(следовала какая-то просьба).}

Орфография нерегулярна (ко-къ), что связано с преобладанием фонетического восприятия (О в напряжённой, а Ъ в лёгкой позиции). Также и безударный А в попа, и стяжение СТВ в створя написаны на слух. Однако представления об орфографии сохраняются (вамо=вамъ). В связи с этим разнобоем и оглашение некоторых знаков вероятнее другое. Ч написана в зеркальной форме, которая может выражать Ч-Ц, по норме (а сверх нормы Щ). Скорее всего имя произносилось иначе: Дроцке-Дрощке, может, Трошки с гиперкоррекционным озвончением Т и дополнительным согласованием «от ТрошкЕ попа». Возможно: от любезного, дражайшего, от дроли попа. Текст не полный. «И къ вьхемо вамо» можно относить не только к предыдущему перечислению, но и, в разных синтагмах, к следующему «добре створя». Вслед за Зализняком системный анализ этикетных формул в разных работах углубил А.А. Гиппиус (например: Наблюдения над этикетными формулами берестяных грамот // Стереотипы в языке, коммуникации и культуре. М., 2009, с. 279–300 – https://publications.hse.ru/chapters/78134409).  В обиходе добре створя – это «вежливая формула» (с. 287), связанный стёртый зачин просьбы (будьте добры, сделай добро, сделай милость). Но буквально грамматически «добре, хорошо делая». Варианты смысла: и к вам испытывая добрые чувства, вам добра желая. Т.е. вам таким-то (семантически, не всем, а скорее перечисленным) делая хорошо, что-то отвечаю на вашу просьбу или прошу (в пользу последнего более древняя «уничижительная» форма «покланяние», с 12 в. замещающаяся нейтральной речевой «поклон», что хорошо видно по таблице Зализняка на с. 37). Само собой, без продолжения все версии – только предположения. Делать какие-то выводы ошибочно, даже пустяковые, как В.Л. Янин о «денежной просьбе» (Я послал тебе бересту... М., 1998, с. 178 – https://djvu.online/file/nrP0bEb3fhsDv).

№ 670. (покланѧни)е к онотану ото матери (ст)[орови] ти есме вохе оже ти не оуго…  `Поклон Онтану от матери. Мы все живы-здоровы. Если не [доведется (?)] …`

Вопреки бытовой орфографии (ото) предлог К выделен без заместителя ера. Правильно КО, тогда и имя будет обычным: ко Нотану, къ Натану (с орфографической гиперкоррекцией безударного гласного). Восстановленная фраза приветственного зачина с вохе самая вероятная, с распространённым оглушением З: здоровы ти есме вохе (союз оже указывает на начало нового предложения). Но перевод дан весьма условный. Ти прямо и точно не отражено, а замещено общим перифразом разговорности (живы-здоровы), мы в тексте нет (и по правилам не обязательно). Местоимение все для обозначения известного ряда персон, от лица которых метонимически говорит мать, конечно, хорошо подходит для его замены, хотя семантически могут быть любые местоимения: и-они, мои, ти-те (не ти-тебе), эти. Но ведь так и написано. Возможно, ти – это не усилительная частица, а те как замена опущенному мы. При этом ти повторяется второй раз, создавая новую двусмысленность: если те не уго(дят) / если тебе не уго(дно)… Приходится разбирать все три варианта. Формально одно слово ти при такой позиционной близости и тесноте поэтического ряда маловероятно в двух разных значениях. Поэтому вряд ли это `тебе`. Здоровы-то есме все – сказано обо всех как-то небрежно, с досадой, как не о родных. Здоровы те есме все – невозможно ни семантически (из-за бессвязности те все), ни стилистически (как ещё более отчуждающая формула). Поэтому вероятнее, что вохе значит что-то другое. По обнаруженной семантике конструкции: здоровы-то те, что есть у меня, есме вхожи, те известные сыну чада (семья и двор, включая работников и живность) (мыслимый подтекст: здоровы-то, но толку мало). Конечно, и тут не хватает контекстного подтверждения. Но если в самом деле коннотационно указывалась такая тонкость, то понятна и распространённая ритуальная формула сторовы: не только здоровы (встречается нормативное сдоровъ), но и торовы – активны, подвижны, работоспособны, тороваты. Оглушение З не только позиционное, но и семантическое, отчётливо толкуемое носителями языка (вполне может быть, что это один из путей происхождения слова).

№ 736 а. + отъ ивана къ дрист[ьл]ивоу [а]же то [на]мъ възѧле еси павьловъ (а) 
[н]а прокопьѣ възѧти а възѧле ли еси а в[ъзь]ми [и] з[а]--доу -е а възѧл[е а] (пр)
[и]съ[ли т]акоую же вѣсть сѣмо [ц]и есть саме в[ъ]хоу [ли]хв[оу въд]але.

`От Ивана к Дристливу. Если ты взял Павловы проценты, то [нужно] взять у Прокопьи. Если же ты [уже] взял, то возьми … ({возможно:} также и для Завида). Если же [и это] взял, то пришли сюда весть также о том, отдал ли он сам всю лихву`.

Из-за сложности восстановления текста с плохо сохранившегося носителя, сокращённая авторская грамматика и логика вдвойне отрывочна. Не удивительно, что смысл в переводе не прояснён (то ли проценты с персонажей, то ли для них). Тем более вызывает сомнение трактовка Зализняка, «сам ли некто отдал все проценты». Бессмысленно уточнять, сам ли отдал (всё), когда тот сам уже отдал (что-то). Уточнять можно, отдан ли сам (укр. саме-именно) причитающийся процент или только часть (проценты с процента).  Без точного понимания общего смысла, не понять и отдельные слова. Лучше переложить, по возможности, буквально: «От Ивана к Дристливу. Если то ням (процент) взял (еси) Павлов, а на (и с) Прокопье взять. А взял (еси) – а (то) возьми и з-ду-е (? задолжание). А взял – а (то) пришли такую же весть сюда, что (он=есть) именно причитающуюся (буквально, саму выходящую) лихву выдал».

Поэтому Дристив, оправдываясь от навязанной Иваном вины дристливости (страха и вранья), в пику назвал его на обороте грамоты Виваном (виноватящим пауком, вьющим ростовщические сети) и отвечал точно: не взял ничего у Павла, только у Прокопья такую-то сумму.

№ 806. …з[а](сла)ло въ погостъ въ въхъ то[с]… …(гри)вьнѣ… Из-за фрагментарности невозможно восстановить ни текст, ни смысл.

№ 818.  оу пьсоковьнѣ е҃: коунъ и гривь‐
на · оу ѳимѣ е҃· коунъ · оу завида
·е҃· гривьнъ · въ тоулѣ ·д҃· гривь‐
нѣ серебра · а се даю въхо братоу.

`У Песковны 5 кун и гривна. У Фимы 5 кун. У Завида 5 гривен. В кубышке (в тайнике) 4 гривны серебра. Всё это я даю брату`.

Судя по набору букв окончаний, произносилось гривьня, Пськовня, (Е)фимя. Точно перечислены суммы и места хранения. Выдачи сумм ещё нужно добиться. Очевидно, записка – это часть завещания и пишется как инструкция получения и как предписание для должников и дворни выдать перечисленное, причитающееся брату, полным выходом, без удержания. Значение этого выхо(да), конечно, вполне синонимично местоимению всё (хотя это могло быть далеко не всё завещанное). Но на самом деле сама общая суть вместоимения такова, чтобы быть ситуативной лексической универсалией, заменителем имён. Всё просто подходит по грамматическому смыслу и случайно похоже по форме на архаическую аористную (допричастную) форму корня ход-шед-ид (входь), к тому же в данном случае субстантивированную как выхо(д)-вхо(дь), в качестве юридического термина: а это даю входь, входом (по факту требования) брату.

№ 850. покланѧнье ѿ бъръза и отъ поутеши и отъ въхоѣ дроужинѣ къ петръкоу се еси въдале землю н[а](мъ)-------- в[о]и свѧтопъ(лъ)къ а нынѣ п… `Поклон от Борза, Путьши и всей дружины Петроку. Вот ты дал нам землю … {(далее упомянут князь} Святополк); а теперь …`

Как и в грамоте 670 в приветственной формуле значение `все` абсолютно уместно. Но в этой конструкции нет никаких формальных поводов (тем более – продолжения), чтобы засомневаться в нём. При этом также подходит и уже установленное значение вхо, тут в отглагольно-прилагательной форме: покланяние-прошение… и от вхо(д)ей дружины, т.е. от привходящих, при мобилизации, в твою дружину, кроме известных тебе Борза и Путьши, как сокращение перечислительного ряда. Очевидно по максимальной точности коннотации, что это и есть подлинное значение.

№ 893. Грамота фрагментирована. Но нужная строка поддаётся некоторому осмыслению.

[ти : б]оу[д]оуть : и чьревие : и въхо : ачи ти не боудьть : солили : соущ[а] -(---) [п]рисовесть : [съпы].  `(та)… [рыбу солите как] есть — и потроха, и всё. Если же [окажется, что] вы не солили суща, [а где] случаем сведаете — испробовав, [купите] …`

Поскольку это рецепт засолки рыбы, то по жанру требуется максимальная точность. В переводе Зализняка присутствует неоправданная замена слов и конструкций (будут на есть, будьть солили,  будущее совершенное, вообще на перифраз) и вытекающая отсюда уклончивость и неясность. Что значит «рыба как есть», что «всё», кроме потрохов? Да и потроха – ошибочно для чревия. Это, как широко известно, не современное устаревшее (уже для Даля) чрево-черево-содержимое брюха, а совсем старое `шкура, кожа брюха`, откуда и черевики. На самом деле и грамматически, и лексически всё очень точно.

«(Если правильно соли)ти будут, (то) и чревие-оболочку (чешую, хвост, плавники), и вхо(е) (входящее в рыбу: головы, жабры, потроха). А чи ти не будуть солили (если не будут солить) вообще (по сути), (то)… присовесть (присоведуя-приотведуя, пробуя), спытайте (проверьте)… (то-то и то-то)».

№ 943 (не 944). …(р)ожь куопити то куопи тамо а сьмо сѧ нь надьи … (по дь)[в]ѧти рьза а жито по двь ногать [а в]охо ти … `[От Х-а к Y-у. Что касается того, чтобы] купить рожь, то купи там, а здесь не надейся’. {После лакуны (где, вероятно, указывалась цена на рожь):} ‛… [по] девяти резан, а ячмень по две ногаты. И всё [это] тебе [следует] … ({может быть: } привезти)`.

В грамоте нет точного контекста. Но, учитывая видимые границы высказывания, синтагма восстанавливается иначе. Например: купи там, а тут не надейся; цена такова на то и на то; а плати ты сразу, а не в долг. Вместо условного плати может быть не только вохо ти (`выходи ты сюда завтра`), но и во хоти (`в усердии постарайся`) и т.п. Всё зависит от личной фантазии.

 

13 в.

№ 437. Полностью фрагментирована.

№ 439. ( + ѿ) [моисе]ѧ [ко] спирокоу оже ти не возѧло матее капи воложи
ю со проусомо ко мне ѧзо ти олово попродале и свинеце и
клепание вохо оуже мне не ехати во соужедале воскоу коупле
ны :г: пи а тобе поити соуда воложи олова со цетыри безм
ене полотенеца со дова цереленаѧ а коуны прави со проста.

`От Моисея к Спирку. Если Матей не взял ({или:} Что касается того, что Матей не взял) у тебя капь [воска], отправь ее с Прусом ко мне. А я олово распродал и свинец и весь кованый товар. Уже мне не ехать в Суздаль. Воску куплено три капи. А тебе прибыть сюда. Возьми с собой олова примерно четыре безмена [и] примерно два красных полотенца ({по-видимому,} листы красной меди). А деньги плати сразу же.`

Текст хорошо прописан и вполне ясен. Но перевод путан даже в простых случаях. Сказано «воложи (волози-волочи) с Прусом» и «тебе пойти сюда», поэтому нелогично «отправь с Прусом», если можно взять с собой. Капь воска не столько тяжела (3 пуда, около 50 кг), сколько объёмна, громоздка (по Янину, большой круг, как большая головка сыра). Вот почему необходимо волочить вдвоём (может, на волах), а не пересылать с оказией. А проблемное слово опять находится на границе предложений, без явных грамматических разграничителей (клепание вохо / вохо уже мне). Можно полагаться только на семантику, на логику высказываний.

Автор сообщает об успешной торговле. Попродал – почти всё продал, но не распродал всё. Поэтому нет необходимости ехать в Суздаль для допродажи, наоборот, требуется новая партия товара. Прежде всего воска, которого проданы три меры и нужна ещё одна. Необходимы ещё олово и свинец. Нет запроса на «кованые», на самом деле скобяные изделия (которые как раз изготавливаются клёпкой и пайкой с помощью олова, свинца, воска). Очевидно, они попроданы, но не все. Их вполне достаточно для допродажи. По логике ясно, что «весь кованый товар» – тройная ошибка.

«Если то (ещё) не взял Матей капи, волочи её с Прусом ко мне. Я-то олово попродал, и свинец, и клепание. Вохо (выходом, за продажей) уже мне не ехать в Суздаль. Воску (у меня) куплены три [ка]пи. А (поэтому) тебе пойти сюда. Волочи олова с четыре безмена (около 4 кг), полотенец с два, червлёных. А (и) куны плати спроста (не торгуясь, не придерживая)».

№ 351. ----оуши[л]а и бьлына сто(ро)вь добрь· и товарь вохь· кьль бес пецали боуди степан[ь]… `Душила (?) и Белына живы-здоровы, и товар весь цел, не беспокойся, Степан…`

Показанный (на сайте) текст не соответствует даже прорисовке. В книге Зализняка чуть точнее. И всё равно местами замечены, но отвергнуты яти. При том что они грамматически нормативы, и в разборе Зализняком восстановлены (Бѣлына, сторовѣ, кѣль). Причины правки очевидны. Хотелось оставить возможность для ед.ч. (Белына здоровь) (см. с. 492), если будет принято консенсусом, что имя Душила совсем надумано как фантом из отсутствующих или плохо видимых знаков. Учитывая, что сверху была ещё минимум строка (остатки которой едва заметны в правом верхнем углу), середина текста насильно превращена в часть адресного зачина. Но главное, что заставляет править и мешает прочесть, – выгодное присутствие сразу двух диалектных словечек: вохь-весь и кьль-цел.

На самом деле при небольшом внимании сохранившийся текст таков: ---оуши[-]а и б[ѣ]лы на ст[а--]вѣ добрѣ · и товарь вох[ѣ]· кѣль бес пецали боуди. При таком словоделении суть довольно очевидна, а слова с зияниями восстанавливаются легко. «Нерушива (непуганого рухом зверья) и белки на станове добре. И товар вхе (вышел) келий» (отборный колом, на круг: великий < веле-кел, великолепный, гольный, ср. сколь, укр. кіл-кол, круг, кількість-количество, укр.-бел. килим-ковёр, тюр. калым, греч. κηλὰς-пятно, καλός-прекрасный, лат. qualitas-качество, англ. cool-крутой). Форма вхе – чистый аорист (один из путей современной формы: вышел < выхъше < выхъшеть), но, конечно, ещё в его древнем неопределённом значении, отчего можно понимать и употреблять (по обычной в древнерусском омонимии) и в наст.вр. `выходит` (т.е. бой зверья и обработка шкур ещё не закончены). Возможны варианты приставки в слове нерушив (непорушив, порушив – годный для битья зверь), мало вероятна ---пушина. Но так или иначе речь идёт о том выражении, что позже трансформировалось в рухлядь, пушнину, выделку из мелкой живности.

№ 390. `Бологже — 2 [земельных] участка. Козельско, Плутцы — 2 участка. В Подгорье плесина — 2 участка. Старое Поле, Заветренье (земли за рекой Ветренкой) по Рыдино — 2 участка. Да бортный лес по Глиной (т. е. ‛гнилой’) ручей и по княжескую дорогу до устья Волмы — 2 участка. А по Глиной ручей Занетечье (земли за Нетцем) и до изгиба [ручья] (?), и за Ивницу — всё мое. А Бориславу другая сторона Нетца по Чертов ручей до его верховья и по Рыдинскую дорогу`.

Грамота представляет собой большой перечислительный ряд имён собственных, который лишь обобщается:  …роуцье заньтьцье: и до колина: вохо мое: и за ивьницоу… Семантика обобщающего слова – «всё (перечисленное)» / «отведённое». Одинаково может быть употреблено и то и то, как и в грамоте 850.

№ 211. На село во ѥгиѥхо вдало ѥсомо :е: гривено вхого со цклосѧ и ѿ меже дахо сарати погостоу :в: гривни возѧти было…

Зализняк даёт правку (вхого со [и]ксоса) и перевод в книге (с. 488) иначе, чем на сайте: `На село (именуемое) в Егьях я дал в общей сложности пять гривен с искоса (т. е. из цены скашиваемого сена) и дал запахать [участок] от межи. Погосту надлежало взять две гривны...`

Хоть распределительный смысл для весь возможен, совершенно не понятно, почему некто за покос отдаёт и часть своей земли. Причём платит селу, отделяя что-то погосту, по Зализняку – общине. А разве село – не община? Решение связано не с правкой, а с верным опознанием необычно записанных слов.

Доминирование О в орфографии рядом с явным аканьем (сарати-съорати) указывает на привычку диффузного произношения стяжений и мягких звуков, очевидно, белорусскую. Поэтому можно в непонятном со цклосѧ предположить акцент. Ср. бел. скло, шкло-стекло, цыгара-сигара, шкарлупа-скорлупа, чвара-свара, слизько-скользко, пол. szkło, бол. цкло. С учётом этого понять легко.

«На село в Егиях дал я 5 гривен вхого (входного платежа за приобретение земли села, т.е. отступного) со склязя(н) (из шелягов) и от межи дал съорати-отрезать. Погосту (аминистрации, церкви при погосте) 2 гривны взять полагалось».

Как видим, со цклося-съ склязяв не обычно только для нас, когда для каждого слова есть привычный фонематический портрет. Новгородцы, кем бы они ни были по языку, писали на слух и гиперкорректировали по нормам своего произношения и принятым правилам орфографии. Затруднение трёх звуков СъСК привычно разрешалось через цокание и полузвук-орей, ещё не ер (О). Затруднение окончания с неопределённым носовым гиперкоррекционно (по форме ед. им. склясь) оглушалось. Практика указания материала гривны обычна. Зализняк приводил варианты: гривна крупъмь (обломками серебра); гривна кунами; гривна ногатами, из ногат.

 

14в.

№ 463. Грамота написана на двух сторонах куска берёсты, на внешней стороне которой раньше была учебная пропись, сохранившаяся в множестве слабых чёрточек и в двух рядах АБВГ (перевёрнутых относительно нового текста). Т.е. писец, как-то причастный сфере образования, экономно приспособил подходящий материал к новой, не очень важной цели. Многие знаки написаны очень необычно (часть О с хвостиком, как глаголическая ⱉ-от, ѿ подобно глаг. ⱄ-слово, ОУ – Ⰹ-подобной лигатурой, в том числе с зеркальностью, Ю зеркально). Поскольку оригинальные начертания соседствуют со стандартными, ясно, что это сделано изрядным грамотеем намеренно, с каким-то умыслом (причём, аномалии преобладают в начале).

поклонъ ѿ ѳедорѧ и ѿ коузми и ѿ хого десѧи кѧ сидору и к маѳи‐
ю переми посѧдници кунѧми неси подѧи а ото влонихъ в недо‐
борехъ в нинишнихъ и проси борца ☉петрови дни лонщии бориць своим‐
ъ недоборомъ
а нишнии бориць своимъ в недоборехъ
плати ми сѧ живо‐
тиною.

‛Поклон от Федора и от Кузьмы и от всего десятка (?) Сидору и Мафею (Матфею). Останови (?) ({букв.:} перехвати) посадничьих [и] деньгами вноси подати (?) — по прошлогодним недоборам [и] по нынешним. Да проси сборщика податей: на Петров день прошлогодний сборщик со своим недобором, а нынешний со своим пусть расплачивается со мной по этим недоборам скотиной’.

Зализняк считал, что «написано неумело» и с «погрешностями» (с. 529). На самом деле три вопросительных знака перевода – прямое признание собственной неудачи, списывающее своё непонимание неумелостью писца. Но таковы и другие натяжки. Не называя мелких, странно, что не воспринято из контекста боречь в значении субъекта (сборщика) или платежа (побора), что бо́реч-бо́рец якобы должен платить, а не собирать, а также простейшее плати ми сѧ (расплатимся, а не плати мне сам).

Видимо, невосприятие навеяно превратным представлением о налоговом порядке, выработанным под влиянием В.Л. Янина: «Если борцы не смогут полностью собрать положенную сумму податей, то пусть они расплачиваются «животиною»… Кто эти Федор и Кузьма и что это за десяток? Если двенадцать человек свободно распоряжаются борцами и посадничьими кунами, значит им принадлежит верховная власть в государстве. Обратимся к спискам новгородских высших должностных лиц первой четверти XV века. В них легко обнаруживаются и Федор, и Кузьма» (Я послал тебе бересту.., с. 256). По Зализняку, «внестратиграфический анализ показал, что грамота древнее, чем предполагалось раньше», т.е. – конца 13 в. Очевидно, что Янин подгонял к симпатичной себе дате и данным.

Если соотнести стандартные и оригинальные знаки, О с хвостиком может указывать на намеренное оканье в безударной позиции. Наоборот, системно изображено нестандартное позиционное смягчение с помощью юса, ѧ (ѳедорѧ, кѧ, кунѧми, подѧи), похожее на демонстративное яканье. Читать нужно по норме (что Зализняк в простых случаях и делал). Не Федоря, а Федора, не кѧ, а ка-къ-ко (якобы пропущенный предлог типичного акальщика: ка Сидору) и т.д. Остаток хогодесяи требует внимания. На первый взгляд, как и в грамоте 850, хого стоит в обобщении ряда приветствующих лиц. Очень похоже на все. Поэтому Зализняк и придумал «утрату в», как и далее десяика (от всего десятка, якобы с «отпадением т»). На самом деле по орфографическим и стандартным правкам тут д(ь)саи– от хожегодзяи ко, от хододея (ходатая от Сидора и от Матея), очевидно, с демонстративным изображением дзякающе-якающего, белорусского произношения и по привычной модели (новъгородьске, чюдьскои, складьство, дьскые < дзцкые, рядом с дътьскыи, бел. дзiцячы).

И большинство написаний говорит о том, что писец поигрывает словами. ☉ – как мишень при дате (к Петрову дню середины лета скотина уже нагуливает вес), переми кунѧми (перейми-перехвати конями, перемени кунами, т.е. взяткой), неси подѧи (не внеси подати, а поднеси подаяние). Очевидно, игра скрывает неприличный криминальный смысл, но все же даёт ясно понять доверенному лицу, что надо делать. Этим лицом мог быть только человек, приближенный к боречам-посадничьим исполнителям (по родству, дружбе, должности). Тончайший уровень этой игры возможен лишь при большом мастерстве писца и настолько чутком слухе, что он расщепляет самые привычные звуки в странные сочетания и оформляет с умыслом, в данном случая иронизируя, но имитируя свою принадлежность к говору и власти посадников.

«Поклон от Федора и от Кузмы и от хододзея (ходатая, сутяги) Сидора и Матфея. Перейми посаднич(их) кунями, внеси подаяние (проценты) в недоборах, от прошлогодних – в нынешних (буквально более путано из-за самоперебива: а от вопрошлогодних – в недоборах – в нынешних), и проси бо́рца (о сроке) во Петровы дни на прошлый бо́рец с его недобором, а днешний бо́рец со своим. В недоборах расплатимся животиною».

№№ 100,  184, 297 фрагментарны и не позволяют анализа.

№ 359. Покло ѿ парфѣниѧ к угумѧну ☉сподине како ѥсьмъ порѧдилесе тако и живу
а василке село пустоши вежу свезле двѣрѣ ·г· свезле
а село ана вхыхъ се грозитьце у ладогу звати ѡсподине ☉ всѣмъ томо понаболисе.

 `Поклон от Парфения игумену. Господин, как я порядился, так и живу. А Василько село разоряет, вежу свез, три двери свез. А что касается [жителей] села, то он всем [им] грозится вызвать [их на суд] в Ладогу. Господин, позаботься обо всем этом`.

Три описки исправлены самим автором, который, по Зализняку, «имел тенденцию пропускать слоги, но во всех случаях, кроме покло, он сам заметил свою ошибку и исправил ее» (с. 660). Если не перечислять всех «неисконных» или «условных» орфограмм (обе, например, явлены ятями в двѣрѣ), из технических особенностей не отмечено Зализняком то, что вместо У последовательно использована ижица Ѵ в двух нормативных значениях: угумѧну – первая буква не описка (как, например, покло), не «предвосхищение у» (с. 659), а точное Ы. Сверх того есть оригинальная ☉, на самом деле (по фотографиям), греческая омега в переходе двух вариантов от Ω к ω (что было в греческом письме в конце первого тысячелетия н.э.). Всё свидетельствует в пользу неплохой церковной грамотности автора, возможно, редко пишущего. Именно такой грамотный и ответственный (видимо, пожилой) человек мог подрядиться жить при монастырской земле для управления и надзора. Маловероятно, чтобы он не мог сформулировать свою мысль.

А перевод не только бессвязен (с чего вдруг два разных написания все, два ся при глаголе се грозитьце), но просто бессмыслен. Разве это разорение села – свести какую-то вежу-шатёр и какие-то три двери. Такое пустяковое присвоение даже воровством трудно назвать, т.к. его легко сделать походя, за считанные минуты, никто и не заметит, если вещи без постоянного догляда. Тем более, зачем вору грозить судом селу, если кто-то заметил его проступок. И вовсе никуда не годен уклончивый перифраз вместо а село ана вхыхъ се грозитьце (букв.: а село а на всё ся грозится). Риторически тут должна быть названа третья и страшная вина обидчика / села, из-за которой и следует судиться или призывать игумена. Очевидно, ни одно слово из всех трёх вин не понято толкователями верно.

Догадаться о сути легко, если воображать не кажущиеся пустяки, а серьёзные дела. Вежа – это шатёр во вторичном и позднем смысле. По сохраняющейся мотивации ведания, это прежде всего пост: пункт наблюдения, приваживания-контроля и пропуска, важи-взвешивания; стационарный-важный, выстроенная башня, или  передвижной-возный, кибитка. Тут, конечно, речь идёт не о кибитке и не шатре, а о каком-то основательном сооружении на меже, границе монастырской и сельской земли, бревенчатом, раз уж его можно свезти (так почему-то отменяя межу). Также двѣрѣ – не двери, а дворы, записанные в высоком стиле с греческой гиперкоррекцией (проверкой) от θύρα [тфира] (дверь, царский дворец, двор) (но скорее всего и по своему произношению: укр. двiр-двор) с намёком, что не просто разорены три двора и всё хозяйство вывезено за дверѣ, а сломаны три двери в монастырскую землю, триптих-складень, твердь Царских врат, что автор охранял и поддерживал в нормальном состоянии. Риторически, в порядке усиления и по начальному обобщению, понятно, что следующая претензия Василька должна быть на само село близ монастырской земли.

Покло(н) от (поклад-отчёт на фоне поклёп) Парфения к игумену. Господин, как я порядился, так и живу. А Василько село разоряет. Вежу свёз, дворе троя свёз, и село анно (даже) вхо(жя)хъ ся (входится, входит в его владения), грозится в Ладогу звать (судиться). Господин, во всём том понаболейся (разберись и исправь).

Стилистически и семантически событие этой грамоты пересекается с тем, что отражено в № 211, которая могла быть пояснением игумену (или другому начальству) своих действий Васильком, считающего, что купил землю у села и погоста. Грамоты найдены в разное время в одном и том же Неревском раскопе. Единственное препятствие – датировки: 211 относят к второй половине 13 в., а 359 – более чем на 100 лет позже. Понятно, что стратиграфическая дата может быть случайной. А внестратиграфическая должна быть проверена.

№ 492. Грамота фрагментарна: [е]ном[ъ] оу ѻстафьи со вхим[и] за[лѣ]шн(ѧ) не полтина оу дудѣ в гостьмеричахъ -----ти т[р]и ч[е]вте[р]откѣ ржи коробь(я).

№ 497.

поколоно ѡ гаврили ѡ посени ко з‐
ати моемоу ко горигори жи коумоу и к‐
о сестори моеи ко оулити чо би есте п‐
оихали во городо ко радости м‐
оеи а нашего солова не ѡста‐
вили да бого вамо радосте
ми вашего солова
вохи не ѡсота‐
вимо

‛Поклон от Гаврилы Постни зятю моему – куму Григорию и сестре моей Улите. Поехали бы вы в город к радости моей, а нашего слова не забыли бы (не оставили бы без внимания). Дай Бог вам радость.

{Ответ Григория и Улиты:} Мы все вашего слова не забудем (не забываем)’.

Перевод Янина был риторически более ясен, но, конечно, сфальсифицирован: «Поклон от Гаврилы Посени к зятю моему Григорию, к куму и к сестре моей Улите. Поехали бы вы в город к радости моей, а своего обещания не отложили. Дай бог вам радости. Мы же все свое обещание помним».

Любопытно яркое сочетание формально последовательной безъеровой орфографии и украинского произношения (прямого: що-что с ᛘ, а не Ч, поихалы, – и корректируемого: зати-зяти, маеи рядом с моему). Частично, с игнорированием мелких особенностей и правок (ср. фото) что-то Зализняком отмечено, но не развито. Что касается содержания, по всему видно, что это простое приглашение в гости с просьбой его не игнорировать и согласный ответ. Вохи в ответе находится в центре логического ударения. Значение `всё` так акцентировать неуместно, будто в ответе оправдываются за обиду, которую нанесли все или кто-то один из всех. Не случайно в переводе нормативизирующая перестановка и перестройка фразы (как и исправление да в дай). На самом деле суть нейтральнее и точнее.

«- Вот бы (вы) поехали в город к радости моей и нашего слова (приглашения) не оставили (не проигнорировали бы). Да (тогда) бог вам радость. - Мы вашего слова входого (приветного, приглашающего, приводящего) не оставим».

 

По результатам проверки можно констатировать, что все более или менее полные, поддающиеся семантическому анализу грамоты прочитаны ошибочно и не содержат того слова и той уникальной формы, на основе которой в числе прочих сделаны далеко идущие выводы о произносительной уникальности новгородцев (подобную работу на нескольких грамотах с акцентом на технологии поэтики я уже проделывал, и результаты были аналогичными – https://inform-ag.ru/publications/207/).  Якобы палатализация заднеязычных в этой позиции если и случилась, то быстро откатилась назад. Везде, где есть контекст, сравнительно легко восстанавливается форма и значение корня ид-ход-шед.

Но по близости, синонимичности лексико-грамматической позиции фактической и кажущейся синтагм слова с этим корнем (местами даже с правкой) приняты за местоимения. Так же легко, лишь с небольшой натяжкой, можно сделать местоимённые замены почти в любых конструкциях, если только нет вопиющего сопротивления семантики: дети любят конфеты – все любят конфеты, слуги служат господину – слуги служат всем, воробьи могут летать – все птицы могут летать – все могут летать. Такова уж природа местоимения. Вот почему часть почти целых грамот, не говоря уж о фрагментарных, по узкому или неполному контексту сохранившихся слов и предложений позволяет принять значение всё. Нет никаких сомнений, что отправители применяли экзотическую для нас словесную форму в одном, не местоимённом значении, хорошо известном адресатам. Также те и другие хорошо понимали местный характер этих форм, как стилевой признак, маркировку местной принадлежности. Не случайно они употребляли подобные слова до последнего, вплоть до замены архаической, «неполноразличительной» орфографии на наддиалектную древнерусскую.

Замечу попутно. Есть старая версия о происхождении этой бытовой орфографии как реакции на церковно-книжную (Шахматов, Дурново, Живов). Её пытался заново обосновать Г.А. Мольков: «Не вызывает сомнений зависимость систем бытового типа от орфографии церковных письменных памятников» (К вопросу о причинах появления бытовой графической системы в древнерусской письменности // Индоевропейское языкознание и классическая филология, 2020, с. 744-755 – https://cyberleninka.ru/article/n/k-voprosu-o-prichinah-poyavleniya-bytovoy-graficheskoy-sistemy-v-drevnerusskoy-pismennosti). Для решения проблемы необходимо различать то, что происходило в Новгородской земле (скорее на всей Руси) задолго до появления там стандартной древнерусской орфографии, и то, что происходило со стандартной позже (по мере её изменения, преодоления, изживания). А для этого прежде всего не следует считать датировки дошедших, остаточных новгородских образчиков датами появления принципов новгородской орфографии. Интуитивным шагом в нужном направлении можно считать идею П.В. Петрухина, что «можно рассматривать бытовое письмо как алфавитную систему с элементами слогового письма» (Чтение по складам и графико-орфографические особенности древнерусских берестяных грамот // Slovene. 2020. Vol. 9, № 2, с. 103-128 – https://cyberleninka.ru/article/n/chtenie-po-skladam-i-grafikoorfograficheskie-osobennosti-drevnerusskih-berestyanyh-gramot).

Совсем не обязательно, что, цепляясь за архаическое письмо, новгородцы понимали архаический характер своего словоупотребления. Зато не местные, как и мы ныне, воспринимали и понимали лишь поддающийся нормативный (т.е. коллективно осознанный) объём. Хотя при полностью восстановленном контексте нам и сейчас не составляет никакой сложности понять и прочувствовать эти слова. Поскольку в них мы имеем дело с нормальной русской семантикой, стандартной базой и обычным словообразовательным приёмом. Этот древний корень, имеющий и проявивший самые разные исторические чередования, широко употребителен в русском языке и узнаваем в любой трансформации: идти, итти (бел. ісці, хадзіць, укр. їхати-идти, ехать), иди, выйди, выйти, выдет, выйшел (бел. ішо́ў, укр. вийшов), ходи, хождение, вхож, шед, шествие, шел, шла, шаг, слать, посол. Любопытно, что и сейчас продолжаются эти же фокусы, когда широкоупотребительной стала нацменская, с виду безграмотная форма походу вместо похоже. Архаика сама себя восстанавливает путём линейного распознания исконного, первого регулярного смысла даже в стёртых связностях. Трансформацию Ш можно воспринимать как палатализованный вариант, точнее, диффузное слипание звуков ХЪЖ > ХШ, проявляющееся у новгородцев в виде Х. Как можно заметить, древнерусский аорист является базой для самого разного словообразования и промежуточной формой между архаическими и современными формами: въхемо-входящим, вохе-вхожи, въху-входящую, въхо-входь, въхое-входящей, вхо-входое, вохо-выходом, вхе-выйшел, выйдет (выхшел, выхдет), вхого-входного, хого-хожего, вхых-входих, вохо(го)-входого.

К сожалению, грамоты сами по себе кратки или даже фрагментарны из-за повреждений, порой не содержат ясного контекста, чтобы точно установить грамматические и семантические связи построения, установить локальное значение и форму, а нестрогая орфография допускает варианты толкования. Поэтому не стоит идти на поводу скорок – самых скорых напрашивающихся, скорачивающих прочтений. Тем более, что в других пространных текстах встречаются сходные формы с ясными значениями.

Например, в Лавреньевской летописи под годом 1263 в рассказе об Александре Невском в описании битвы с римлянами, есть слово въха-вошёл, которое издатели (на фоне пять раз подряд употреблённого ѣха) посчитали опиской въѣха-въехал. Но контекст чётко дифференцирован и уместно точен: кроме наѣха (4 раза) есть възъѣха, текоша, пѣшь натече. Да и правимый оборот однозначен: «Новгородець именемь Мѣша се пѣшь натече на корабли . и погуби . г҃ . корабли з дружиною своѥю . е҃ . и ѿ молодъıхъ ѥго . именем̑ Сава . се въ[ѣ]ха в шатеръ великии королевъ золотоверхии и подъсѣче столпъ шатерный». Меша пеший натек (десантировался) на корабли, а Сава вошёл (вхша) в шатёр (в большой шатёр на коне въехать можно, но, срубив центральный столп, выбраться с конём практически невозможно – запутаешься). Слово выглядит нередуцированным, но не от всё, а от ход. Сложность состоит не в том, что текст повреждён, нет полного контекста, а в том, что учёный ум не воспринимает факта, идя на поводу привычных современных форм, смыслов и теорий, проводя элементарную гиперкоррекцию от своего великого образования.

Аналогичная ситуация и с «Вопрошанием Кирика», в сорока списках которого встречаются параллели, позволяющие увидеть искомые слова не только в контексте фразы, но и в синонимических рядах похожих фраз. Коротко суть дела легко понять из представления Гиппиуса.

 

  

 

(«Русская Правда» и «Вопрошание Кирика» в Новгородской Кормчей 1282 г. К характеристике языковой ситуации древнего Новгорода // Славяноведение, 1996, № 1, с. 58 – https://publications.hse.ru/pubs/share/folder/2dh9hxhrfq/78342763.pdf).

Жаль, что не приведены те же части других списков, чтобы можно было судить о «соответствии» ѥвхо и ωвхо с ѿтнюдь. Впрочем, и приведённый вопрос настолько запутан, что, хоть смысл его вполне угадываем, но ясен совсем не достаточно. Тем более не прояснена грамматика, без чего вообще нельзя установить соответствия коннотаций.

Как ни странно, и принятые переложения избегают ясности и чёткости. Перевод А.П. Щеглова: «Можно ли, владыка, один раз им дать причастие, если они хорошо соблюли 40 дней, не ели мяса, не пили меда, воздерживались от блуда? [или ни в коем случае не причащать?] А то вдруг некоторые из них так без причастия и помрут» (https://azbyka.ru/otechnik/Kirik_Novgorodskij/voproshanii-kirika/).

Сложное место и Гиппиусом, и Щегловым намеренно обойдено и замещено: (дать ли причастие) ать тако не помроуть гроубъ и отнюдь не причащался. Проигнорировано слово гроубъ, присутствие двух глагольных форм, с виду несогласованных или неполных, отрицание с не, синтаксическая несвязность частей предложения. Если не делать замен и правок, но допускать все возможные коннотации и следовать элементарным правилам лексической семантики (по Апресяну), то смысл можно восстановить полностью. Ать как `а то` логически невозможно (дать ли причастие, а то не помрут). Уместно, например, `пока` (дать ли причастие, пока не помрут, т.е. пока ещё не умерли). Была ли такая коннотация для ать, легко проверить, например по словарю Срезневского, идеальному тем, что всегда приведены и обобщены контексты древних памятников. Такой коннотации в словаре нет, но нормативна другая: пусть, да. Смысл получается ещё более острый и незавершённый: дать ли причащение? пусть так не помрут… Концовка предикации (как полемический довод в пользу причащения) сразу становится ясной и согласованной: пусть не помрут (те, кто)… не причащался. Кто и как названы те по словам, вроде бы привычным, прямо не понятно, но уже есть ожидание какой-то оправдывающей причины и характеристики блудников.

Срезневский дал точные значения для двух оставшихся слов. Гроубыи-невежественный; отнюдь-никак, всё-таки, а кроме того отнюдоу-откуда, отчего (как раз причинное значение), и отъиноудь-со всех сторон, совсем, вообще, очень. Невежественный в данном случае – неразвитый, неподготовленный, дикий. А в отношении отнюдь нужно различить три разных слова и выбрать, как минимум, уместное. Сами древнерусские списатели различали слова на основе живых для них мотиваций, производя что-то от нуды-нужды (никак и как-то, т.е. все-таки), от направления нуды по актору и локусу (от-чего, от-куда) и от инаковости, предельности нуды (ото-всюду, со-всем, во-обще и т.д.). Несомненно, в нашем опыте все нюансы уже утрачены и замещены последним, самым поздним, без-образным и абстрактным словообразованием,  частью с обобщением прежних (так и Фасмер давал этимологию от-ины-иду). Поэтому переводчики однозначно переводят отнюдь в обобщающе-отрицательном значении `никогда, вовсе, совсем, ни в коем случае`. Да и переписчики Кирика уже правили в подобную форму, хоть и с трансформацией: отътнюдь (видимо, от-этих-нуд). Конечно, уже толком не понимали ни её, ни грубъ в контексте, поэтому и меняли на что-то более ясное, но несогласованное (другие, а не груб не причащался). Между тем уже ясно, что блудники не причащались, по Кирику, прежде всего по причине грубости, дикости своей души. На эту причину и идёт ссылка как на решающий аргумент: «Любо хоть единожды дать им причащение..? Пусть так (не причащёнными) не помрут (кто) груб (неразвит) и от нуду (вынужденно) не причащался».

Кирик провозглашает удивительное человеколюбие. Нет вины блуждающих в том, что они слепы и блуждают по слепоте, а им будет закрыт вход в Царство небесное только из-за отсутствия причащения, метки входа в Царство по истинному пути. Поэтому и предлагается с соблюдением обязательных правил заблаговременное освящение даже не прозревших. Думается, новгородцам 12 в. это было важно и так или иначе понятно. Раз уж кто-то из них менял слово с причинным значением на семантику ходьбы, входа через обряд причащения (несколько снижая, обытовляя врата входа): да не помрут так кто груб, и ѥ вхо  (ω-во вхо) не причащался, т.е. (есть) входя не причащался (обычным путём, ходом, по входе, постоянным порядком прихожанина не причащался).

Таким образом, приведённые данные неполны и приблизительны, также приблизительно толкование текста и натянуты предустановленные значения. А при точном переводе не только возможен, но подлинно необходим корень ход.

Вообще говоря, глагольные формы, архаические даже для древнерусских норм, очень плохо воспринимаются. Наиболее наглядно Слово о полку Игореве, многие места которого до сих пор считаются тёмными из-за невосприятия прежде всего аористов, усечённых по виду. Хотя на практике известно множество подобных форм: е-есть, бы-бысть, да-дати, чу-чути, ре-рехъ. Вот несколько примеров (в скобках принятый перевод Д.С. Лихачёва).  Спала князю умь похоти («Ум князя уступил желанию») – вспалил (не спал!) князю ум две охоты. Кая раны дорога… («Какой раны, братья, побоится тот, кто забыл честь … и обычаи») – каял-презрел (не кои) раны, дорогого... забыв свычая и обычая. Усобица Князем на поганыя погыбе… («Борьба князей против поганых прекратилась») – усобица князей посгибала (не погибель) в поганых, князьям душу обратила на поганые-нехристианские дела, а потом уже на погибель души. Есть также и аорист с корнем ход, точно такой же как в грамотах: «Сам под чрълеными щитами на кроваве траве притрепан литовскыми мечи и схотию на кровать и рек». Как только ни понималось выражение, но никак не понималось сочетание «схотию» («Сам под червлёными щитами на кровавой траве литовскими мечами прибит со своим любимцем»). Значит оно всего лишь схо тию, поранен и сходил-сошёл тию-тою (травой) на кровать-смертное ложе (детальный разбор см. https://inform-ag.ru/publications/193/). Если грамоты, Вопрошание и Лаврентьевскую летопись по местам северного создания можно считать органичными для хранения архаической традиции (в данном случае словообразовательной формы, а не произношения), то Слово о полку точно показывает, что подобные формы были нормальными для древнейшего периода и в наддиалектном древнерусском койне.

Это также поддерживается и вполне официальным документом, Хутынской грамотой 12 в. На сегодняшний день полные сведения, максимальное восстановление текста и наиболее точный перевод имеются в статье: Зализняк А.А., Янин В.Л. Вкладная грамота Варлаама Хутынского // Памятники культуры: новые открытия. Письменность, искусство, археология. Ежегодник, 1990. М., 1992, с. 7-17 (ссылка для скачивания – https://disk.yandex.ru/d/KF1BpK0FvIrEhw).

Сначала восстановленный текст.

«1. се въдале варламе стмоу спсоу - землю и огородъ и ловища рыбнаѧ и гоголина[ѧ]
2. и пожни -а- рьль противу села за волховомъ -в- на волхевьци коле -г- корь -д-
3. лоза -е- волмина -ё- на островѣ и съ нивами - вхоу же тоу землю хоутим
4. скоую въдале стмоу спсоу - и съ челадию и съ скотиною а се бр[а]т --
5. -а- отрокъ съ женою -в- вълосъ -г- девъка феврония съ двѣма сын[ъ]м -
6. -д- недачъ - а конь - шестеро - и корова - а се - другое село на слоудици за ро
7. биею въдале стмоу спсоу - и божница въ немь - стго георгиѧ - и ниви и по
8. жни и ловища и еже въ немь - се же все далъ варламъ михалевъ снъ - стмоу
9. спсоу - aщe кто диѧвол[ъ]мъ п[о]-[ъ]ченъ и злыми члвкы заваж[енъ] - [зa]хо
10. четь wтѧти wт нивъ ли wт пожьнь ли или wт ловищь – а боуди емоу против[ьн] -
11. стыи спсъ - и въ съ вѣкъ и въ боудоущии» (с.8).

Перевод. «Настоящим Варлаам даровал монастырю святого Спаса землю и огород и рыбные и утиные ловли и пожни, а именно: 1) заливной луг за Волховом напротив села, 2) закол на Волховце, 3) выкорчеванный лес, 4) лозняк, 5) кустарник, 6) земли на острове вместе с нивами. Всю эту хутынскую землю он даровал монастырю святого Спаса вместе с челядью и со скотиной. А вот что предназначается братии: 1) слуга с женой, 2) Волос, 3) девка Феврония с двумя сыновьями, 4) Недач; кроме того, шесть коней и корова. А также он даровал святому Спасу и другое село — на Слудице за рекой Робьей, — вместе с церковью святого Георгия, находящейся в нем, и нивами и пожнями и ловлями и всем, что есть в этом селе. Всё это даровал Варлаам, Михалев сын, монастырю святого Спаса. Если же кто-нибудь, подтолкнутый дьяволом и завлеченный дурными людьми, захочет отнять что-либо от нив, пожень или ловель, пусть будет ему противником святой Спас и в сей жизни и в будущей» (с.10).

Нет нужды сейчас отвлекаться на сложные технические детали и отмечать некоторые разночтения фото и восстановления. Но на семантику следует обратить внимание. Риторически текст чётко делится на четыре части с помощью грамматических операторов, местоимения се, союза а, частицы же: се вдал святому Спасу..., а се – братии.., а се - … (опять) Спасу.., се же всё дал Спасу… По единству конструкции се – не частица, а местоимение с указательно-определительным смыслом. Везде уместнее переводить как это. Каждое это дополнительно расшифровано перечислением. В последней части логичным выводом добавлен обобщающе-усиливающий смысл с помощью же и всё (вместо перечисления). Довольно очевидно, что предполагаемое обобщение вху-всю после первого перечислительного ряда неуместно, тем более что дальше следуют прямые добавки перечисления чего-то ещё, дарованного Спасу. По семантике конструкций понятно, что вху же ту является уточнением, что не только названная передаваемая земля передана, но и её обитатели вместе с ней – входую (входящую) же ту землю вдал с челядью и скотиною.

Зализняк и Янин проигнорировали большинство риторических деталей, идя на поводу своего ожидания диалекта. Да, они точно указали обобщающий характер концовки: «Чрезвычайно показательна первая фраза второй части, резюмирующая основное содержание грамоты: в ней произведен прямой «перевод» слов и выражений, употребленных в первой части, с диалекта на «стандартный» древнерусский язык. Вместо въдале Варламе мы находим здесь далъ Варламъ, вместо вхоу (с х) — все (с с). Даже замена глагола въдати на дати здесь не случайна: судя по берестяным грамотам, в древненовгородском диалекте XI-XIII вв. в значении, связанном с передачей денег или имущества, почти всегда употреблялось въдати (а не простое дати). Между тем в книжном языке, напротив, дати употреблялось заметно чаще, чем въдати» (с. 15).

Слово перевод совсем не уместно (не случайно сами авторы взяли его в кавычки). Дело всё же не в употреблении разных языков (диалекта и нормы), а в применении разных стилей письма – бытового и книжного. Вряд ли академики думали, что Варламе произносилось не так, как Варламъ, и не так, как Варлам (зато Варлаам – иначе). Тут всего лишь три орфографически разных способа записи одного звучания. Автор грамоты, изложив деловую часть простым бытовым, местно авторитетным письмом, в конце наложил печать – сделал обобщающее закрепление-заклятие церковным стилем, для чего автоматически перешёл на нормативное книжное письмо.

Однако Зализняк и Янин последовательно придерживались своего смешения письма и речи, декларируя в этой грамоте «уникальное двуязычие»: «Исключительно интересной лингвистической особенностью Варлаамовой грамоты является то, что она отчетливо распадается на две части, различающиеся по форме языка. Первая часть (основная) написана на почти чистом древненовгородском диалекте. Вторая часть (начиная со слов се же все далъ) написана на «стандартном» древнерусском языке, характерном для официальных документов (в частности, для Мстиславовой грамоты и для пергаменных грамот XIII в.), с вкраплением некоторых церковнославянских элементов (аще, боудоущии).

Черты древненовгородского диалекта (хорошо известные нам теперь по берестяным грамотам) в первой части Варлаамовой грамоты таковы. В корне местоимения «весь» выступает х (без эффекта третьей палатализации): вхоу. В именительном падеже ед. числа твердого о-склонения представлено окончание -е: Варламе, коле … В мужском роде ед. числа перфекта выступает только -ле: въдале (3 раза).  В именительно-винительном падеже мн. числа твердого а-склонения находим окончание -и: ниви…  хе (вместо хо) В волхевьци» (с. 14).

Удивительно, что отмеченные буквенные эффекты названы признаками диалекта, когда сам же Зализняк ясно сознавал, что это признаки местной орфографии, письма, а не произношения, «графические эффекты»: «При анализе берестяных грамот и других др.-новг. источников следует различать две основные графические системы: книжную и некнижную, или бытовую». «Вместо  некоторой  буквы  а 1,  требуемой при стандартной системе, в частной системе S регулярно употребляется другая буква  а 2». «В подавляющем большинстве случаев это смешение явно имеет чисто графический характер». «Бытовая графическая система отличается от книжной наличием хотя бы одного из следующих явлений: 1) смешение ъ с о; 2) смешение ь с е; 3) смешение ъ с е (и его эквивалентами) и/или с и. Кроме того, новгородская бытовая графическая система характеризуется наличием систематического смешения ц с ч»   (ДНД, с. 21-23). Ещё более определённо: «Фонологическая система др.-новг. диалекта раннего периода отличается от наддиалектной древнерусской довольно незначительно.  Главная  особенность  состоит  в  наличии  в  др.-новг.  диалекте  лишь  одной фонемы на месте двух разных фонем наддиалектного др.-р. языка – ц и ч. Еще одна важная особенность – фонологизация (причем довольно ранняя) мягких к, г, х: в др.-новг. диалекте возможны оппозиции типа вьрьгу `бросаю` – Гюрьгю, нога – могѧ, невозможные в наддиалектном др.-р. языке» (с. 38).

Очевидно, только вхоу может быть признаком диалекта (но оно понято ошибочно, вместо отглагольного прилагательного, как и кел в другом случае). Всё остальное по смешению букв бытовой системы читалось не так, как писалось. И, конечно, местами невозможно точно утверждать, как именно читалось (например, могло быть Волхе́вец, а не Волхове́ц, ховающийся-прячущийся, а не маленький Волхов). Хотя ясно, что чаще всего (примеров было много) так писалось с какой-то стилистической целью, если даже действовало бытовое ощущение стиля.

Если проникнутся фактическим стилем, можно восстановить не только форму слов, поверяя их контекстной мотивацией, но и смысл высказываний. Так, на фото грамоты (с. 8 или https://novgorod-iss.kamiscloud.ru/entity/OBJECT/56896?fund=21&index=0) часто не различить ер или ерь, а местами просматриваются следы исправленных, хоть и не ясно как, знаков. Например видно, что написано скорее не съ скотиною, а сыкотиною. Похоже на случайную правку вследствие нежелательного слияния на слух двух съсъ подряд.

Понятно в этом контексте, что часть слов записана фантомно. Не случайно некоторые и поняты фантомно: дважды даны необъяснённые имена, Волос и Недач (по аналогии с девкой Февронией, но в отличие от неё ошибочно: Варлам переводил одинокую с двумя детьми не столько для услужения братии, сколько для её гарантированного выживания). Из грамматических фантомов Зализняк и Янин отмечали неоднократный сбив с вин.п. на им.: вдал корь, лоза (не лозу); отрокъ с женою (отрока или отроков), вълосъ (вълоса или вълосов), девка. Несомненно, этот сбой связан не с путаницей автора, а с путаницей переписчиков (поновителей), которые толком не понимали значение читаемых слов и продолжали перечисление формально последовательно. Исходно скорее всего было корь(е), лозие (так предполагал ещё Б.А. Ларин: Лекции по истории русского литературного языка. СПб. 2005 – https://textarchive.ru/c-2465465-p11.html), волмине (мн.ч. от волминя < выломь), отрокъ с женою (отроков с женами, каждую пару как одного субъекта в двух лицах), вълосе, девькѫ феврониѫ, божницѫ. Поскольку братии переданы слуги-рабы, девка в услужение, то и вълосъ – это не какой-то влас-волос, а волосѣ – дал волосей-волосян-селян того погоста, при котором устроено монастырское обитание. Наконец, последнее в этом перечислительном ряду – уже не люди, а случайная мелочь, несколько животных, что обычно даётся сверх всего, впридачу, тут наддачь (из того, что я проверил, слово употребительно не только в русском, укр. додаток, пол. naddać).

В целом текст таков: «Это вдал Варлам святому Спасу: землю и огород, и ловища рыбные и гоголиные, и пожни. 1 Рало (заливную пахоту) противу села за Волховом, 2 на Волховце коло (круг): 3 корие (делянки коры), 4 лозие (прутняк для витья), 5 кустарники (лещины, жердняки), – 6 (т.е. круг с промыслом) на острове и с нивами. Входую (входящую-отмеченную, ходовую / худую и как-то доходную) же ту землю хутимскую вдал святому Спасу и с челядью и со скотиною. А это – братии (в услужение):  1 рабо(тнико)в с женою, 2 волосей, 3 девку Февронию с двумя сынами, 4 наддачь (впридачу) – и коней шестеро и корова. А это, другое село на Слудице за р. Робьей, вдал святому Спасу: и божницу в нем святого Георгия, и нивы, и пожни, и ловища, и (то) которое в нём.

Это всё дал же Варлам Михалев сын святому Спасу. Если кто, диаволом потачен (потатен-подначен, испорчен) и злыми человеками заважен (завлечен), захочет отъять от нив ли, от пожень ли, или от ловищ, а будь ему противник святой Спас и в сей век и в будущие».

 

Как видим, и в этом случае выводы ошибочны в силу поверхностного наблюдения фактов, ложного понимания или, что главное, установочного ожидания подтверждения своей теории. Хоть общий подход к тщательному чтению и анализу верен, не хватает внимания к деталям, добросовестности восприятия, общей филологической настроенности (в духе Гумбольдта, Бодуэна де Куртене, Крушевского) и, в особенности, знания и опыта принципов целостного анализа словесных произведений с точки зрения поэтики (в духе Потебни, Бахтина).

По фактам весь почти и не попало в поле зрения. Но даже по попутно приведённым деталям заметно, что исторически вес/щ/ь употреблялось в северной славянской зоне. Реликтом сохранилось в западнославянских языках (пол. wsze, wszyscy, wszystkie, чеш. vše, všichni, všechen, луж. wšón / wšen, wšitkón / wšyken). Из русского языка архаическое произношение вес/щ/ь (по нынешней норме – косное, диффузно сливающее сразу несколько звуков: с, ш, ч, т, д, ж), скорее всего, вытеснено конкуренцией с другим словообразованием (по типу: оже ли, ежели, ежли, ужли рядом с если) и унификацией с южнорусским произношением (укр.-бел. всі, усі, увесь, усе, словен. vse, vsi). В литовском и латышском, в силу более плотных поздних контактов, форма гораздо ближе к современной русской (лит. vìsas-весь, всё, целый, латыш. viss-весь, целый).

Поскольку не проверены все грамоты и все данные, любое категоричное суждение будет ошибочным. Однако на основе рассмотренного материала не думаю, что существовал какой-то особенный древненовгородский диалект, существенно отличный от северорусских диалектов, так или иначе доживших до сего дня. При элементарном добросовестном внимании к текстам точно видно, что произносительные особенности тогда были по типу такие же, как уже известно сотни лет, в основе – украинские, белорусские, русские, что важно, ясно различаемые тогда самими носителями языка. Речь надо вести не о диалекте, а об архаическом состоянии орфографии, отражающей архаическое (нынешнее северорусское) произношение и остаточное, на излёте, состояние древнего словарного состава.

Праславянское ли что-то тут? 

Группа замеченных примеров (весь, вьхе, кел) не составляет одной лексической и даже произносительной парадигмы. Если произносили диффузно вес/щ/ь, а рядом вех/ш/ь, то не сближали слова и как омонимы, и даже аллюзивно, знаковым контекстом не поддерживали древнее слово вьхо как позиционно сходное по смыслу с весь. Повторяю, это мы, начиная с поздних писцов-книжников, фантомно, по недоразумению (забвению архаики и установкам теорий) принимаем одно за другое (так и я допускал двусмысленность вьх- по свингерудским намёкам, ещё не проверив употребление в грамотах). По переводческим корреспонденциям («закономерным соответствиям») словоформ разных языков считается, что было общее праязыковое состояние, тут единое слово, праславянское *vьxъ, из которого произошли путём искажения слова разных языков. Звёздочка при слове обозначает, что это реконструкт, по фактам нигде не зафиксированный. То-то было удачей найти в новгородских грамотах такие примеры, доказывающие компаративную теорию (а попутно и приятную фантомную древность русского диалекта). Но если даже принять образование из *vьxъ, то это не происхождение слова (по обстоятельствам практической жизни и прежнего материала языка для выражения уместного смысла), а простая транспозиция звуков (по термину О.Н. Трубачёва), будто и в общеславянское время было точно такое же слово-значение, только несколько иначе звучащее. Но тогда нет никакого развития ни предметных сфер мира, ни языков. Тем более это не происхождение слова, если и его абстрактное значение носители языка, как философы – понятия, якобы сознательно создают, дедуцируют из какой-то абстрактной «основы со знач. "размножать, выводить"»  (как добавлял Трубачёв у Фасмера).

На самом деле, чтобы понять происхождение этого конкретного слова, нужно задуматься о его смысле, смыслах возможных составляющих его формантов, для чего нужно, как минимум, соотнести звуковой и смысловой ряд со значимостной системой (точно по Соссюру) самого рассматриваемого языка. Без труда отыскивается в русском языке группа элементарных частей речи, междометий и частиц, с большой диффузией, разбросом вопросительно-оценочно-указательных значений, переходящих по ситуации в союзы, местоимения и т.д. с более сложными составными (различительными, аналитическими, синтетическими) значениями: а, ан, ась, о, во, ось, вось (восе, вося-вон, там, вот, он) (бел. вось, ось-вот, укр. ось-вот, это). В полном соответствии с известным опытом и логикой языка новое образуется из чего-то старого, наличного, путём слияния, переосмысления, трансформации. Не вдаваясь в детали, легко понять, что весь, с аналитическим указательно-обобщающим смыслом, к тому же замещающим именно-предметную конкретику, является довольно поздним образованием на основе простейшей эмоциональной указательности (во!) и констатирующей предикации (есть / есь / ясь /ист), которая очень медленно ассоциировала и накапливала абстрагирующее значение. Можно предположить самый лёгкий путь образования и последующей народно-этимологической трансформации:  во+есть – въесть – вещь – весь. (Замечу в скобках, обязательно должно быть множество других народно-этимологических путей, поддерживающих и закрепляющих основное словообразование: позиционной созвучностью, как вещь-предмет или весь-село, или моделью образования, как, например, то есть – сиречь, то бишь, как то. И т.п.). Этот ряд, конечно, вероятный, умозрительный. Но никакого Х в основе (позже палатализующегося) тут в принципе не может быть, т.к. слово возникало из другого физического, акустически-различительного материала. А уж по семантике (становления абстрактного мышления) его легко вписать в имеющуюся историю. Тем более можно и нужно отыскать исторические документы, отражающие и подтверждающие такие превращения (с одного я начал статью).

Исходно, в первоначальные времена образования и накопления лексических единиц из трудностей косной нечленораздельности и фонетической диффузии на это косное произношение и последующее очищающее превращение были свои физиологические причины. Но поскольку в древнем русском языке обнаруживаются стадии изживаемой нечленораздельности, понятно, что он собирал, аккумулировал, унифицировал речевые способности и очищал произношение до рефлексов чистых звуков одного места и приёма образования. А всё, что отпадало от него на перифериях, сохраняло прежние состояния, промежуточные стадии становления. Конечно, строго об этом судить ещё нет никакой возможности. Нужно проверять не только грамоты, но и все словесные источники. Это я и предлагаю учёному сообществу давно и неоднократно (обобщение 4 года назад: Сборка плана истории – https://inform-ag.ru/publications/271). До сих пор безответно. Сообщества нет, учёные не могут читать и не хотят разговаривать даже по своим интересам (только отнуду).

Пока только можно извлечь выводы для ближайшего построения логичных теорий.

Считается, что многообразное произносительное варьирование близких языков связано с распадом, как уже замечено вскользь, с превращениями праязыка, по-разному проявившимися и закрепившимися в разных местностях и в разных ситуациях: смягчениями, палатализациями, оглушениями и прочими «передвижками» звуков. Правильные статистически повторяющиеся параллели специально отбирают и формулируют в виде фонетических «законов», на основе которых выдумывают идеальную, но, по факту, частичную распадную историю развития языков (не случайно, ещё Шляйхер недоумевал, что развитие языков почему-то ведёт к их упрощению). Однако при небольшом внимании даже к приведённым примерам хорошо видно, что якобы передвижки связаны и навязаны различным орфографическим отображением  (и последующим переосмыслением) неопределённо звучащих звуков, по факту диффузных (по Марру) для той поры, когда не было строгой орфографии, и фонематика ещё не закрепилась как местный условный рефлекс слышания (современная статистическая фонология, к сожалению, ещё и не пришла к научному пониманию фонем; подробно я показал суть в «Модели историко-языковых реконструкций» – https://inform-ag.ru/publications/209/). Фактором, определяющим глоттогенез, является не физиология речи, не фонематика, а различная целесообразная знаковая деятельность в контексте исторически предметной ситуации и естественное переосмысление в соответствии с позицией коллективов-носителей местных речевых навыков и письменно-образовательных стандартов. Несомненно, эта деятельность тоже является закономерной, но не по предписанию нескольких статистических законов (что, как ясно было ещё Крушевскому, невозможно и по понятию: статистика – это учёт постфактум и не может быть предписанием для уже прошедших процессов), а по логическому следованию означивания из предметной ситуации, ситуативной подстановки (ситуативному выбору) знака из традиционного порядка (вещей и чтения), нормативного (предпочтительного) значения из позиционного контекста знаков, контекстного произношения из (симпатического) ассоциирования звуков со смыслами предметного мира (вплоть до узуального принятия набора симпатических рефлексов фонем и установок мировидческого смысла в виде пучков лексем).

Из этих обобщений понятно, что чем больше удалены узусы, предметные зоны выведения и извлечения звуков и смыслов тематически и территориально, тем больше различия, варьирования, многообразия в языковых закономерностях. И, наоборот, чем меньше произносительных и семантических отличий между языками, тем вернее они являются языками одного, длительно существовавшего узуса, одного рода предметных дел, интересов и целей.

Реальная, а не фантомная история русского языка полностью  поддерживает эти практические и теоретические наблюдения. Русский язык был в центре и был приводом глоттогенеза самых разных языков, не только славянских. Это был не праславянский и вообще не праязык (как ясно невозможность таких фантомов была показана ещё Марром, а потом и поздним Трубецким). Русский язык был родовым языком. Поэтому он до сего дня, пусть и в зыбком остаточном, едва ощутимом превращённом виде сохраняет глубочайшую архаику. Лучше всего это видно на примере любой целостной системы лексических категорий. См. разбор происхождения системы числа – https://inform-ag.ru/publications/210/.

---

Книга по этой теме, добавленная для продажи:  "Гидроним Волга как упаковка реальной и языковой истории. К методологии сравнительно-исторического исследования на примере конкретной этимологии. 2017, 178 с."